или идеи Горбачева в современном мире
40 лет назад, в апреле 1986 года, хозяйственное слово «перестройка» стало вдруг политическим термином. Его произнес на встрече с рабочими АвтоВАЗа новый генсек КПСС, неожиданно молодой и обаятельный, умеющий говорить в любом месте, с любым количеством слушателей, а главное, увлекать их своими идеями.
Собственно, экономические реформы в СССР начались еще при его предшественнике Андропове, так что Горбачев лишь оседлал поднимающуюся волну. Но сделал это с такой энергией и шармом, что «перестройка» сразу облетела мировую прессу, притом без перевода, прямо так, в латинской транслитерации. Тем самым русское слово как бы намертво прикреплялось к чисто советскому, то есть тоже русскому, политическому процессу. Который может возникнуть только в пределах СССР и не сможет эти пределы покинуть.
Переустройства судеб
В России поколения, заставшие генсека Горбачева, о перестройке вспоминают не столько в государственном, сколько в личном измерении. О себе я знаю, например, что без гласности, объявленной Горбачевым в числе перестроечных мер, ни за что не стал бы заниматься журналистикой. Писал бы дальше свою прозу, пускай и без шансов на публикацию в издательской среде соцреализма .
Но когда газеты начали во всеуслышание говорить о том, о чем десятилетиями можно было только шептаться на кухнях, тогда и я не смог не включиться в разоблачения язв, казавшихся неизлечимыми. Благодаря Горбачеву мои статьи о безобразиях на хлопковых полях Узбекистана начала печатать «Литературная газета». Благодаря резонансу на эти статьи, то есть опять же Горбачеву, «Литературная газета» взяла меня на штатную должность собственного корреспондента по Узбекской ССР. А через некоторое время перевела из Ташкента в Москву, в свою редакцию, где я смог заниматься уже фундаментальными проблемами перестройки.
Социальные лифты в те годы открылись перед миллионами советских людей. Страна пришла в движение. Предвестниками рынка появились кооперативы, с ними первые миллионеры. Возникали неслыханные общественные движения и целые партии. Депутатом любого уровня можно было стать не только по партийной разнарядке, но по способности вызывать доверие у многих, притом незнакомых людей. А вскоре не то что разнарядка, но простая принадлежность к КПСС стала мешать выдвижениям.
К несчастью для страны (и для себя тоже) инициатор перестройки был очень внимателен к публичным эффектам своих выступлений, но мало заботился о сохранении несущей конструкции здания, которое взялся перестраивать. Возможно, он считал конструкцию, то есть государство, незыблемым в любых условиях. Это было бы не удивительно, ибо тогда так считали все советские люди. Да и весь окружающий мир тоже так считал.
И то, с какой непостижимой легкостью, по каким смехотворным причинам колосс развалился за несколько дней декабря 1991 года, должно быть постоянным предупреждением современным гигантам – Соединенным Штатам Америки, Европейскому Союзу, Китаю, Индии, да и территориально огромной России тоже.
Однако развал государства – трагедия не только и не столько для этой бестелесной сущности, сколько для мириадов реальных людей, поверивших в светлые перспективы своей перестройки, связавших с нею жизненные планы. Распавшийся СССР оставил без государства до 65 миллионов советских граждан всех национальностей. Изрядную же часть вовсе выбросил в окружающий мир.
Я оказался в одном из таких протуберанцев. И этот перелом в судьбе моей семьи тоже не обошелся без влияния Горбачева.
После его провала на президентских выборах 1996 года, в одном из разговоров в Горбачев-Фонде (я тогда там работал), обсуждалось применение моему опыту в создании и редактировании периодических изданий. Неожиданно Михаил Сергеевич сказал: – «В Германии сложилась аудитория для русского Шпигеля. А журнала нет. Возьметесь?». Остальное было делом его связей в посольстве Германии.
Переустройства стран
Еще до этого в разговорах в Фонде звучали мысли о том, что с распадом СССР перестройка завершилась только как проект конкретного государства. Однако ее ключевые импульсы – гласность (как открытость общественно значимых обсуждений), новое мышление (как отказ от устаревших и косных подходов в решениях международных проблем), признание универсальных прав человека (как запрет на двойные стандарты в ответах политиков на любые вопросы обществ) – вырвались за рамки этого государства еще до его упразднения. И сами собой обрели глобальную, часто стихийную жизнь.
Академик Георгий Хосроевич Шахназаров, бывший начальником моего отдела в Фонде, уже тогда отмечал, что именно Германия, переживающая после 1989 года собственный трансформационный шок, может стать лабораторией для наблюдения и изучения следующей разновидности перестройки, генетически связанной с предыдущей.
Значение, которое сам Михаил Сергеевич в то время придавал связям с ФРГ, подтверждает доверенность на «всестороннее развитие контактов… с научными, деловыми, политическими и общественными кругами Федеративной Республики Германия», выданная мне при отъезде. Храню документ до сих пор.
Парадокс Горбачева
И вот что не может не удивлять. Насколько почитаема в Германии фигура Горбачева, его роль в соединении западных и восточных земель, настолько же недооценивается роль главного детища Горбачева в мировой истории, а именно перестройки, в настоящем и будущем этой самой страны.
Для нынешних немцев перестройка – всего лишь историческая реликвия русских. Но так ли это? Что, если Перестройку следует по значимости писать с большой буквы, как те же немцы пишут свою Реформацию, например? И если она в глобальном своем значении только начинается?
Духи принципов
Провозглашенные некогда Горбачевым, главные принципы советской перестройки ныне бродят по миру духами неощутимыми, притом неодолимой силы духами.
Дух гласности заставляет все новые государства отступать в своей политике дозированного доступа масс населения к информации, чтобы невольно передавать все новые ее сегменты в распоряжение цифровой публичной сферы. Блестящий пример – Wikileaks, открывший путь феномену гражданской журналистики, неподконтрольной никаким институциям никакого государства. С переменным успехом, но гражданская журналистика ведет борьбу за прозрачность власти в самых разных странах, с самым разным устройством общества. От «режима мулл» в Иране до «цитадели демократии» в США народы могут теперь в подробностях узнавать о злоупотреблениях тех, кто ими правит. Другое дело, насколько это помогает народам в оздоровлении власти, но основания для действий у них появляются.
Дух нового мышления проявился пусть в медленном и неохотном, но все же состоявшемся отказе практически всех влиятельных стран от биполярной логики времен холодной войны. Привычным становится постоянный поиск многополярности путем создания все новых сообществ стран. Союзы и блоки создаются сегодня на платформах таких интересов, которые несколько лет назад не существовали вообще. Китайские коммунисты, которым не только учение, но сама их цивилизация предписывают изоляционизм, оказываются едва ли не главными глобалистами мира. Венгры и словаки, которым малые размеры предписывают держаться зубами за членство в Европейском Союзе, оказываются главными борцами за суверенитет от ЕС. Кризис ОБСЕ, споры в ООН и вокруг нее, общая хрупкость международных институтов – все это есть не что иное, как симптомы той самой болезни взаимного недоверия, лечение которой было одной из задач советской перестройки.
Дух права на выбор. При Горбачеве это была вначале историческая судьба народов Восточной Европы, затем республик самого СССР. Сегодня тот же по сути вопрос решается в плане самоопределения регионов внутри многих государств, на разных континентах мира. Кто-то, как Шотландия и Каталония, пытается определиться через референдумы. В странах Азии и Африки идет вооруженная драка за собственные куски земли. Повсюду это есть не что иное, как борьба сплоченных на той или иной основе масс за сохранение своей идентичности в уже глобализованном мире.