— А чего ты так против водки?
Лично я как выпью, легкий делаюсь –
проблем никаких, сейчас и полечу!
– Полетишь, будь покоен. Вопрос – куда?
Из разговора
Перебирая перила, Алоизий Мешков пробирался по балконному карнизу, и ему было страшно. Спиною видел тянущую пустоту, на дне которой среди зеленых лиственных шаров пересыпались шарики помельче, устремив к нему пятнышки лиц. Господи, ведь и он сколько раз беззаботно проходил там, внизу, по ждущему его сейчас убийственно-твердому асфальту, по ржавым потекам от водосточных труб и трещинам, прошитым травкой, по меловому слову, круглый год возобновляемому детской рукой – а что это за слово, он забыл.
Лицо Алоизия было белым от ужаса, белыми были суставы стиснутых пальцев, ибо за балконной дверью, в собственной его квартире, бесновались голые, гибкие, бритоголовые, с наглым множеством хвостов и не имеющие имени в языке. Алоизий не в силах был оторваться от тварей, творящих в полумраке комнаты невообразимый срам, с удалью свивающихся в жуткие клубки, с визгом летающих, крушащих мебель и грозящих ему сквозь крайне ненадежное стекло. О, как страшно было Алоизию, иначе бы он нипочем не отправился в путь по карнизу, у которого крошилась кромка, иначе бы он нипочем не решился обходить таким опасным образом черное, жирно блестящее, расплывшееся поперек балкона так, что не переступить его, а перепрыгивать – поди догадайся, что ему, черному, взбредет на ум!
Тем временем внизу галдели и показывали друг другу на фигурку, ползущую по карнизу в убийственной высоте четырнадцатого этажа. Впрочем, кое-что во спасение уже делалось – Кто-то сообразительный вызывал пожарных, а кто-то решительный мчался по лестнице на четырнадцатый этаж, не дождавшись лифта, в котором кто-то ничего еще не знающий плавно спускался с собачкой погулять.
Ограда балкона гудела от ветра. Дважды срывалась нога, отправляя в полет бетонную крошку. Мимо свистнули крылья и краем глаза уловил Алоизий синего с белым подбоем голубя, уносящегося вбок в стремительном токе воздуха. Черный глыбился студенисто, не шевелился‚ и это было скверно – подпускал поближе. Зато те, в комнате, наращивали обороты, и им благодаря узнал Алоизий, что взгляд упрочняет стекло. Это он понял, когда сразу трое тех, гнусных, набрали скорость и с виража ударились в окно – но только расплющили жабьи свои животы, ибо страшным взглядом удерживал Алоизий прогнувшееся, дрожащее от их усилий стекло…
Он уже приблизился к черному. Ах как переливается, гад. Ничего, обойдем, главное не суетиться, без паники. Тут, за оградой, еще ничего, Петру в квартире хуже, черт-те что сейчас выделывают с ним эти твари, бурлящие над тахтой. Жаль дурака, конечно, только сам виноват, не мог очухаться, когда Алоизий самоотверженно лупил его по морде, тряс и тормошил, при этом отбиваясь от мерзких щупалец. Теперь амба Петру, ничего не поделаешь, теперь бы ноги унести самому. Ничего, рукой подать осталось до соседнего балкона, а там люди, там телефон и крепкие запоры…
Спиной Алоизий увидел, как вползли во двор, подвывая после бега по улицам, три красных машины. Пестрые шарики отсыпались от стены, их место заняли серые с золотыми сердцевинками, окружившие туго натянутый ими квадрат с нарисованным в середине кружком. Алоизий горько усмехнулся – при этаком ветре, да с такой высоты, зря вы, ребята, кружок рисовали! – и сделал следующий шаг.
Машина тем временем выпустила лесенку, которая покачивалась и росла, пересчитывая как указкой этажи, но этого Алоизий уже не видел. Проносились мимо визгливые стрижи, плыли по летнему небу румяные облака, но и этого ничего Алоизий не видел – он вперил взгляд в свою комнату, которой не узнавал. Там творилось немыслимое. К прежним прибавились какие-то обросшие лазоревым мехом, морды в свежей крови, и вместе с прежними эти верещали и вращались метелью, потому что в комнату ворвался незнакомый человек и – прямо сквозь погань, как будто бы ее и не было – бросился к балконной двери. „Не надо! – крикнул в смертном ужасе Алоизий, – Не открывай! Нельзя!!“ Твари взмыли, облепили стекла в возбуждении, а черный тут, на балконе, выпустил отростки и заплясал на них, разминаясь. „Не смей, скотина!“– крикнул Алоизий, и в тот же миг незнакомец, что-то искательно бормоча, распахнул дверь и выпустил рой на волю.
Пальцы Алоизия разжались, он всплеснул руками и скрылся из глаз решительного доброхота.
Оказалось, что прежде он неверно представлял себе процесс падения. И с самого-то начала не очень быстрое, оно замедлялось все более, воздух делался плотнее и сжимался под ним упругой подушкою. Балконы плавно отплывали в сторону. Алоизия неторопливо поворачивало в толще воздуха, но продолжалось это недолго – снизу надвинулась зеленая гора, зашуршали ветви и Алоизий погрузился в них, как бы отфильтрованный деревом из ветра. Шквал пронесся дальше и крона со вздохом расправилась. Белочкой затаился в ней Алоизий, ожидая преследователей, однако же никто за ним не гнался, покой и тишина царили в дереве.
И вдруг он робко хохотнул. Господи, как же он мог так всерьез испугаться каких-то там тварей – это же бред! Обыкновенный бред, горячка! Белоснежная, лилейная делириум, а он не опознал ее, поддался страху, как какой-нибудь безграмотный алкаш, очумелый от бормотухи! Слава богу, что это всего только бред. Но это же и тебе, Алоизий, звоночек – пора прекращать, завязывай с этим делом.
– Спускайся, эй! – позвали снизу. – Чего засел?
Алоизий вытянул шею, заглядывая через сук. Под деревом стоял плотный бородач с обветренным лицом, и был он в вытертой кожаной куртке, в фуражке с кокардой таксиста. Он властно тыкал пальцем себе под ноги.
– Слазь давай, пока не засекли! Нашел забаву…
Алоизий повиновался. Спускаться оказалось трудно, болели обе голени, ушибленные о карниз, саднило локоть. Он постанывал и кряхтел. Внизу, где шел голый ствол, бородач пособил ему.
– Откуда ты взялся? – спросил на земле Алоизий.
– Можешь сбегать домой, время есть еще, – уклонился бородач и поправил ему завернувшийся ворот пиджака. – Умойся, в порядок себя приведи, а то людей перепугаешь. Я подожду.
– Зачем?
– Я на машине. Подброшу тебя.
– Куда это, Боря?
– По твоим же делам, ё-моё! Как будто мне это нужно… Давай живее, одна нога здесь, другая там!
Неподалеку, у песочницы, стоял салатовый таксомотор, на котором Алоизий работал с напарником Борей. В прошедшем времени работал, потому что пару месяцев назад его с машины перевели в слесаря – вроде как за бухаловку, но тогда-то Алоизий и вполовину так не пил, как потом, от обиды. Эти месяцы Боря ездит один, не берет другого напарника, ждет, когда Алоизий завяжет. Друг. Столько лет отпахали на пару. Слышно было, как в утробе машины тикает счетчик.
– Я сейчас, – засуетился Алоизий. – Мигом!
Толпа у пожарных машин продолжала пялиться вверх, где никого уже не было, и пожарники продолжали изо всех своих пожарных сил растягивать брезент, так что Алоизий прошмыгнул в свой подъезд незамеченным.
Как по заказу разъехались перед ним дверцы лифта, вышел давешний доброжелатель, пустоглазый, с отвисшей губой. Алоизий не стал выговаривать дураку, спокойно вошел в кабину и поднялся к себе на четырнадцатый.
Дверь его квартиры была распахнута. Алоизий прикрыл ее за собою и огляделся, словно видел впервые весь этот бардак. На вешалке еще с зимы висело его пальто, от пыли обомшелое. Зеркало захватано, в поцелуях губной помады. Он сплюнул, прошел в комнату, в которой кисло воняло пьянкой. На мебели, когда-то полированной, винные круги и сигаретные ожоги, в углах толпятся липкие бутылки. На тахте храпит во все завертки Петр, абсолютно живой, одетый, обутый и при галстуке, который, свесясь до полу, придавал ему вид неудачливого самоубийцы. Было человеческое жилье, а теперь – контора…
Алоизий подергал за галстук. Петр был природный слесарь, но без галстука пить не садился, такой уж был Петр. Не разлепляя глаз, этот Петр просипел:
– Аа…аадди… адиннассати нет еще… рано, старик…
Час волка он чувствовал во всяком состоянии. Это было его шестое чувство.
– Ничего не рано‚ в самый раз, – сказал Алоизий с ненавистью, хотя Петр был добросовестным компаньоном, не больше. – Уматывай, я убираться буду!
– Уй, башшка моя…– мучился Петр. Брезгливо Алоизий приподнял его подмышки, к стенке привалил, отлепил от стола стакан с остатками красного и влил ему в глотку. Петр глотнул и открыл один глаз, оживая. Алоизий сунул ему в руки замшевый кейс, тоже изгаженный портвейном, и поволок к двери. Петр цеплялся за мебель и просился в туалет, но Алоизий беспощадно вытащил его на лестницу и вдавил в ожидающий лифт.
– Больной ты, что ли, с утра убираться., ‚ – изумлялся Петр и выдирался из лифта‚ но Алоизий молча впихивал его обратно, как тесто, лезущее из квашни, пока не затворились дверцы.
Очень быстро Алоизий произвел уборку. Вымыл непаханные полы, спустил в мусоропровод посуду со скатертью вместе, с консервными банками, со стеклотарой и зловонными пепельницами. Затем безжалостно избил на балконе старенький коврик – никакого черного там разумеется, не оказалось, – и застелил тахту. Потом он выстирал сорочки и трусы, грязной грудой скопившиеся под ванной, потом прошелся по квартире хищным грибником, собрал полведра заскорузлых носков и их тоже выстирал. Всё это он успел за считанные минуты. Принял душ, побрился, причесался, и не было еще десяти утра, как отутюженный и свежий Алоизий вышел во двор, уже опустевший.
Сделалось пасмурно и прохладно, не слышно стрижей. Алоизий, щурясь, посмотрел наверх, на свой четырнадцатый. Определенно надо завязывать. Боже избавь пережить такое еще раз.
– Копаешься, – заметил Боря.
– Да пока убрался, пока то… Ведро у тебя есть?
– А то не знаешь? Ну, погнали.
Они уселись в машину и Боря рванул со двора, не спросив, куда ехать. Он знал. Быстро вел Боря, и без малейшего риска. Классный водитель. Алоизий был тоже классный водитель, пока не начал закладывать. Но потеря класса его не очень огорчала, он не любил своей работы так, как напарник Боря. Алоизий не одну профессию сменил, прежде чем сел на такси. Был студентом – не доучился. В одной лаборатории целых три года доказывал себе, что можно на голом таланте, без диплома, стать радиотехником – надоело доказывать, бросил. Пробовал себя в снабженцах, был администратором театра и как-то раз на репетиции вдруг сыграл Полония – целый акт и ко всеобщему изумлению. Однако в актеры не попросился и администрировать бросил, ведь деньги-то в театре смехотворные, а как раз тогда Галка начала неплохо зарабатывать со своими интуристами, и он не мог позволить себе отставать от жены лишь потому, что у нее диплом университета, а у него никаких курам насмех корочек, кроме водительских.
После долгого кружения по городу машина миновала, наконец, долгий унылый забор и остановилась у ворот с таблицей: „Въезд машинам без покойника воспрещен“. – Пойти с тобой?– спросил напарник Боря.
Они достали из багажника ведро, короткую лопату и тряпку.
Дорожка вела их между кварталами могил. Иные памятники изо всех сил тянулись ввысь над окружающими, разворачивали полированные плоскости возможно шире и предъявляли никому выбитые на них лики, однообразно упитанные и довольные прошлым. Вокруг них толпился серый, из мраморной крошки частокол среднего достатка – с этих памятников, с овальных раскрашенных фотографий на Алоизия смотрели лица из очередей и трамваев. Изредка торчали среди них простодушные кресты, те обходились вовсе без фотографий. Кое-где догнивали железные пирамидки, поставленные временно счастливыми наследниками, а вовсе безымянные могилы торопились скорее исчезнуть под напором яростно живущей зелени.
– Кажется, тут…– неуверенно остановился Алоизий.
– Ого,– сказал напарник Боря.– Подзапустил могилку, прямо скажем.
– Да это так, впечатление только. Это мы за пять минут отчистим.
Плита из цемента с мраморной крошкою треснула наискось, ее покрывал слой перегноя от нескольких листопадов, а вокруг нее свирепо разрослись ирисы, глуша собою даже сорную траву.
– Это мы моментально, – бормотал Алоизий, сгребая перегной руками и со скриром деря перья ирисов. Боря куда-то сходил, принес воды в ведре. Небо, с утра такое ясное, наглухо заложило осенними тучами.
– Ты их лопатой, лопатой подсеки, – посоветовал Боря. Но Алоизий драл стебли голыми руками, отгребал в сторонку целые охапки мусора и чувствовал странное удовлетворение от того, что саднило порезанные ладони.
Покончив с зарослями, он вымыл памятник, который под мокрою тряпкой сразу темнел и становился нарядно-крапчатым. Высыхая же, он делался снова угрюмым и цементным, и Алоизий мыл уже вымытое, и опять расцветал искусственный камень – но ненадолго.
Напарник прочитал написанное на мраморной доске, вделанной в цемент.
– Сорок шесть? – удивился он. – Это почему так мало?
– Болела, – уклонился Алоизий.
– При живом-то тебе? И могилу запустил, смотреть противно. Что, плохая мать была?
– Не надо, Боря, – попросил Алоизий.
– Вот так же и твоя бурьяном зарастет, – сказал безжалостно напарник Боря и ушел.
А Алоизий перевернул ведро и сел на него, упершись в колени локтями. Курить не хотелось, вот странно. Он смотрел на исцарапанные руки и бормотал – ох мама, мама… Прилетела какая-то птица, села на стебель мальвы, упруго опустившийся под ней, и неприятно свистнула. Алоизий прогнал ее. Ох мама, прости меня, мама… А сам ведь до сих пор не мог простить ей, безалаберной и несчастной, той пагубы, что много лет как уложила ее под эту плиту; той же пагубы, что и его сегодня вывела на балконный карниз. Ох, как же пила она, бедная, как он все детство жалел ее, боялся и ненавидел, стыдился её и любил… Отчего она пила? Вначале, вероятно, от несчастной любви, от тягот безмужней жизни, бог знает от каких еще причин, в которых ищут оправдания натуры слабые, а потом – болезнь. У женщин она протекает особенно отвратительно и тяжело. Сын вырос в страхе перед уродующей силой вина, в стыде за мать, стареющую, глупеющую, разрушающуюся на его глазах. Он с детства поклялся, что никогда, никогда, никогда не пригубит спиртного. И продержался долго. Почти до тридцати. Ох мама, мама, прости меня, если можешь, бессердечного дурака.
– Алик, заканчивай. Время! – окликнул Боря из-за памятников.
Да, время идет. Уходя, Алоизий несколько раз обернулся, Вот видны только языкатые головы ирисов, а вот и они исчезли за мощными надгробьями из лабрадора.
На обратном пути к машине Боря то и дело поглядывал на часы. Посмотрел на свои и Алоизий – еще не было десяти. Ускоряя шаги, они едва уже не бежали. Швырнули в багажник ведро и лопату, сели, с места тронулись рывком, аж взвизгнула резина.
Город мчался мимо них. Мелькали лязгающе-красные трамваи, слепо отсвечивали витрины за толпами на тротуарах и множество неповоротливых машин толклось перед салатовым капотом их такси. Напарник Боря работал рулем и педалями, и успевал еще что-то спрашивать у Алоизия, и понимать его невнятные ответы, и за что-то еще выговаривать ему.
– Стой! – вдруг заорал Алоизий. Машина юзом ткнулась к тротуару. Алоизий выскочил, и бросился назад, к магазину спортивных товаров, и спустя мгновение выбежал из него, держа в охапке комплект хоккейного снаряжения – все маленькое, на мальчишку.
– Это ты прав, – одобрил Боря.– Догадался| ‘
– Ладно, поехали, – буркнул Алоизий, сам довольный тем, что вовремя спохватился, и они помчались дальше.
Напетлявшись по окраинному микрорайону, они подъехали к школе, составленной из бетонных пегих кубов. Во дворе по случаю перерыва творился вавилон. Ровный крик висел над двором, по всем направлениям носились тучами фартучки и курточки, косички и стриженые шары, и Алоизий оторопело застыл в калитке.
– Что, чудило, сына не найдешь? – сказал насмешливо напарник Боря и показал в угол двора.– Вон он, масло жмут из него. Давно не виделись?
– Года два.
– Да он тебя забыл, небось.
– Не знаю, – сказал Алоизий и пошел в тот угол, где жали масло из бледного третьеклашки. Осторожно разобрав галдящую кучу, Алоизий отлепил третьеклашку от стенки и сказал:
– Здорово, Олежка. Вот, я пришел.
Мальчик молчал, косился на товарищей, уже готовых к новому развлечению.
– Ну, чего надулся? – бодро-весело сказал Алоизий. – Дай пять!
Мальчик спрятал руки за спину.
– Зачем ты пришел?
– Так ведь… с днем рождения поздравить!
– А у меня вчера был день рожденияю
– Знаю. Думаешь, забыл? Как не так, я даже отмечал вчера, с Петром… Вот – и подарок. Как раз к зиме.
Пацаны вокруг них переглядывались, толкались. Один сказал:
-– Лучше нам отдайте, дяденька! Он все равно на коньках не умеет!
Мальчик побледнел, на висках проступили голубые жилки:
– Уходи со своим барахлом! Ничего мне не надо, понял? Вчера был день рождения, вчера, и не здесь, а дома, с мамой! Ты пьяница, я тебя ненавижу за маму! Только все над отчеством смеются, а больше от тебя никакого толку!
У Алоизия закололо в груди. Господи, неужели и этого чаша сия не минует? Ведь, наверное, уже себе поклялся – когда я вырасту, я никогда, никогда… Кто-то из детей хихикнул:
– Не умеет на коньках!
Мальчик повернулся и побежал прочь, прорвав расступившуюся ораву. В два прыжка Алоизий настиг его, обнял за ненавидящие плечи и повел его, упирающегося, со двора к машине – сам в отчаянии и растерянности, – словно напарник Боря мог ему помочь.
Но мостовая была пуста и тротуар, обметанный латунью листьев, тоже пуст. С низкого неба срывались холодные капли.
– Слушай, парень, – сказал в отчаянии Алоизий,– не гони меня, пожалуйста. Нельзя меня гнать. Ты сейчас не поймешь, почему мы врозь живем, но рано или поздно… Вот вырастешь, тогда… Главное, чтоб ты по нашей родовой дорожке не направился. Вот что главное, и я не допущу… И вообще человеку без сына нельзя, понимаешь? Нечем удержаться на земле. Да что я, тебе ведь тоже без отца плоховато, уж я-то знаю, сам так вырос. Нам сейчас держаться друг за дружку главное…
– Зачем? – Мальчик был такой непримиримый, жесткий, такой встопорщенный и беззащитный, такой родной, – Все ты врешь! Был бы я нужен тебе, не ушел бы! Ну и ты мне не нужен. Сам вырасту. И не надо твоих алиментов, я маме уже сказал!
– Сынок, да я же… разве в алиментах дело? Я ведь маму твою люблю, и тебя люблю, я ведь от этого всего и заболел! Мы все уладим скоро, ты только потерпи, сынок…
Мальчик смотрел исподлобья. Он приказывал себе не верить отцу, но ничего не получалось с этим.
– Как мама? – спросил Алоизий.
– Ничего. Не замужем, – выдавил мальчик.– А ты?
– Так ведь и я не женат. Мы все поправим, вот увидишь.
Мальчик с пристальной надеждой смотрел отцу в глаза. Алоизий не отвернулся, выдержал.
Перекрывая детский гам, прогремел звонок.
– Я пойду? – сказал неуверенно мальчик.
– Вот, возьми, сделай милость, – попросил Алоизий. – Тут шлем, коньки с ботинками, клюшка во какая – я когда-то о такой мечтал…
– Отдай кому-нибудь. Я не умею на коньках кататься.
– Фу ты, о чем говорить! Да я тебя в два счета научу, делов-то! И плавать научу, и на велосипеде…
– А ты умеешь?
– Лучше всех!
– Тогда ладно, – согласился мальчик. – Давай.
Кое-как Алоизий пристроил ему на руки громоздкие доспехи. Сын еще раз посмотрел ему в глаза – глубоко-глубоко, до самого сердца – и ушел во двор, затерялся среди таких же ушастых и стриженых, и только клюшка колыхалась над лестницей, пока не исчезла в дверях.
Алоизий почувствовал, что спина у него взмокла. Он попытался закурить, но руки сотрясала дрожь, спички хрустели о коробок и ломались.
– На, не мучайся, – сказал за спиной напарник Боря. В горстях он укрывал живое пламя. Алоизий кивнул благодарно, поднес к зажигалке кривую сигарету.
И снова неслись они по городу. Алоизий растолковывал напарнику, до чего с детьми бывает сложно. Взрослые что-то друг другу доказывают, стоят на принципах, а за эти вонючие принципы расплачиваются детишки, единственным своим богатством платят – детством. Пока он так бередил себя, машина опять остановилась у ворот, на этот раз больничных.
– Только быстро, – предупредил Боря. – Времени, учти, осталось с гулькин нос.
– Пойдешь со мной?
– Чего мне там делать.
В проходной Алоизий посмотрел на электрические часы. Без малого десять, надо поторапливаться. Он ринулся по аллее к корпусу третьей терапии, едва не сбивая с пути выздоравливающих в теплых чернильных халатах.
В приемной он позвонил по телефону.
– Инну Михайловну будьте добры. Да, очень срочно. Инна? Это я. Спустись на минутку.
Ждал он недолго. Инна появилась – как всегда, совершенная прелесть в белом тугом халатике, окруженная аурой духов и камфары.
– Алик, ты что это – трезвый? Откуда ты взялся?
– Выйдем, здесь неудобно.
– О-о, ты с серьезными новостями. Погоди, пальто накину.
Они вышли в больничный парк и медленно, в темпе выздоравливающих, пошли по облетевшей аллее, мимо гипсовых грудастых матерей и щитов, отображающих рост койкомест.
– Ну, рассказывай, милый, что у тебя опять стряслось? – Она его знала неплохо, что и говорить, и часто предвидела его поступки, самому ему казавшиеся совершенно внезапными.
– Как твои дела? – вдруг спросил Алокзий,
– Ты только за этим примчался? Спасибо, у меня все неплохо.
– Ты похорошела, – сказал он вовсе уж неизвестно к чему.
– Ничего удивительного, давно с тобой не виделась.
– Я тебя изнуряю?
– Правильнее сказать – изнурял. Но ведь с этим покончено?
– Да, ежик. Наверное, покончено.
– Наверное или да?
– Да. Мы видимся в последний раз.
Она рассмеялась.
– Миленький, да ведь ты прозевал последний раз. Он давно уже состоялся! Думаешь, женщине только и нужно, чтобы ей морочили голову? Благодарю, трех лет мне достаточно – вот, по горло. А ты и не заметил?
– Нет, – сказал Алоизий.– Я только сегодня решил.
– Боже, какая непосредственность!– Она еще раз заставила себя рассмеяться.– Он сегодня решил. А я решила два месяца назад. Так что сегодня нам остается только поблагодарить друг друга за все хорошее. Как, будем благодарить?
– Пожалуйста, ежик, не надо так, – Алоизий испугался, что она расплачется прямо здесь, в аллее, среди поглощенных выздоровлением чернильных призраков.
– А ты знаешь, как надо?
– Не знаю.
Стиснув пальцами ворот пальто, она смотрела на него неотрывно, со скорбью и легким отвращением, как на покойника.
– Возвращаешься к Галке?
Алоизий пожал плечами.
– Если примет.
– Пьющего никто не примет.
– Я сегодня завязал.
Она в третий раз засмеялась. С каждым разом это давалось ей легче.
– Ну вот, я же знала – вся твоя пьянка мне одной достанется. Трезвенником приняла, таким и возвращаю. Три моих годочка – кошке под хвост.
– Ты прости меня, ежик.
Она его не слышала.
– Ох и дура же, дура… Родить бы надо было от тебя, и никуда бы не делся. Но ты же вечно был под газом. Страшно рожать от такого, В моей замечательной жизни только ребеночка-олигофрена не хватало.
Алоизий молчал. За воротами сигналила машина.
– Это тебя,– сказала она.– Ладно уж, поезжай.
Она смахнула с его плеча нетающие ледяные иглы, повернулась и ушла в аллею. Снежная крупа подпрыгивала на асфальте с громким шорохом.
Алоизий выбежал из больничных ворот. Напарник Боря укоризненно постучал по часам – стрелки почти сошлись на десяти. Боря рванул с места и погнал машину на совершенно уж недопустимой скорости, пренебрегая не только светофорами, но и поперек идущим транспортом, и раз промчался даже сквозь трамвай, полный верещащих пассажиров, а в другой раз срезал угол, пронзив продовольственный магазин. Снегопад густел. Летел отвесно, наискось, горизонтально летний снег, не уступая в праздничности новогоднему, и никого он в целом городе не удивлял, кроме Алоизия, которому, впрочем, стало не до удивлений, ибо наконец они догнали громадный малиновый автобус „Интуриста“, заштрихованный сеткой летящего снега.
Автобус ревел перед ними, раскачивался, пускал шлейфы дыма и все не останавливался, колесил по городу, покуда не причалил у развалин неуместно римской базилики, которой в этом городе быть никак не могло. Чирикая, высыпали из автобуса иностранцы в ушанках, начали фотографировать без разбору все, что видели, а последней вышла их провожатая.
При виде этой женщины у Алоизия вспухло и опало сердце, так что он на миг оцепенел и не сразу сумел выбраться из машины. Напарник Боря сам захлопнул дверцу за ним. Алоизий постоял немного, втягивая неподатливый воздух, и побрел по глубокой снежной целине, с трудом вытаскивая ноги. И чем ближе подходил он, тем медлительнее текло время, тем труднее было проталкивать себя сквозь загустевший воздух, а ведь вот-вот исполнится десять, но силы кончились, и он позвал: Галка, Галка, я вернулся, если примешь меня, жить хочу, слышишь, Галка – и она услышала, обернулась и без колебания бросилась к нему‚ и на бегу ее глаза меняли выражение от счастливой растерянности к удивлению, от удивления к тревоге, а потом затопил их ужас, и мчалась она по пушистой поверхности снега все быстрее, его Галка, его спасение и новая прежняя жизнь, вот уже её руки – –– страшный удар сокрушил и отбросил его, и все исчезло в оборвавшейся вспышке.
***
Пожарные опустили полотнище на меловое слово. Врач, машинально шаркнув подошвами на краю брезента, прошел к середине и преклонил колена перед Алоизием Мешковым. Одной рукой он нащупывал пульс в запястье, другой раздвинул ему веки, вглядываясь в сбегающийся зрачок. Алоизий всхлипнул.
Через несколько минут скорая включила сирену и умчалась со двора. Пожарные опустили лестницу, скатали брезент и тоже отбыли.
А с балкона четырнадцатого этажа все выглядывал решительный доброжелатель‚ соображая, что ему делать дальше и не будут ли его часом теперь судить.
Ташкент, 1985
Рисунки А. Остроменцкого
к публикации в журнале «Крестьянка №12/88»