В истории Узбекистана не было года, когда бы хлопок давался легко. Не будет, видимо, исключением страда 88-го. И в каждую уборочную на хлопковых плантациях Юга разворачиваются почти неизвестные стране, но от этого не менее драматические события.
Начинаются они без помпы, без широковещательных объявлений. Просто в первых числах октября в городах Узбекистана то здесь, то там вдруг собираются огромные колонны автобусов. А к этим колоннам на легковушках, на такси, просто пешком стягиваются сотни молодых людей с рюкзаками и сумками, одетых то ли для похода в горы, то ли как на призывной пункт. Но от туристов и призывников их отличают раскладушки с матрасами. Это студенты, которые на месяц, два, а то и три, становятся «хлопкоробами».
Грозное зрелище представляют собой эти колонны на марше. От горизонта до горизонта тянутся они по дорогам Узбекистана, в реве и дыму несутся час за часом в далекие целинные совхозы. Все это смахивает на эшелоны военного времени. Перекрывается движение на магистралях, милиция на всех перекрестках, и горе зазевавшемуся, кто случайно окажется на пути колонны…
Но куда привозят молодежь эти автобусы?
1
В последние два года условия работы «хлопкоробов» из города стали, наконец, объектом внимания республиканской прессы, ими занялась прокуратура Узбекской ССР. Типичными можно считать такие вот факты, зафиксированные в официальных документах:
В колхозе «Коммунизм» Ферганского района учащиеся ТУ № 28 г. Ферганы проживали на полевом стане, совершенно не приспособленном для проживания. Раскладушки стояли впритык, без проходов, не имея каких-либо постельных принадлежностей, но те, кто жил на этом полевом стане, еще считали себя счастливчиками. Часть детей «разместили» в нескольких километрах отсюда… в брошенном коровнике.
Студентов Ташкентского пединститута гостеприимные хозяева из совхоза «Алексеевский» Хавастского района поселили в гараже. Случился пожар, 4 студента получили ожоги, и это можно считать удачным исходом.
В совхозе имени Жданова Джизакского района прямо напротив полевого стана, где поселили учеников школы № Т2 г. Джизака, была установлена ворохоочистительная машина. Грохочущий агрегат работал круглые сутки, не давал детям ни минуты отдыха, отравляя воздух и заволакивая пылью кухню, где для них готовилась пища.
Кстати о питании юных «хлопкоробов». В колхозе «Интернационал» Янгиюльского района ученики школы № 26, размещенные в здании бывшей бани, ели то, что в антисанитарных условиях готовила и раздавала им… уборщица школы. Подавляющее большинство этих временных пристанищ точно так же не имеет оборудованных пищеблоков, еду готовят не профессионалы-повара, и даже не уборщицы, а сами же учащиеся. Сплошь и рядом дети не имеют свежей питьевой воды, умываются в арыках и каналах.
Надо сказать и о том, о чем обычно говорить не принято — о потребностях личной, так сказать, гигиены. Об отхожих местах «на хлопке» можно сделать грустное исследование — без крыш, без дверей, без освещения, до предела загаженные, они превращают естественные потребности в пытку. Практически везде отсутствуют какие-либо условия для гигиены девушек. Бань попросту нет.
Разумеется, если дети и подростки оказываются в таких недостойных человека условиях, то отнюдь не в лучших условиях живут старшие.
Вот, например, письмо Н. Казаковой, написанное в абсолютно сельской местности, хотя по профессии она инженер и по прописке жительница города Ташкента. Инженер-горожанка пишет:
«Привезли нас за 200 км в Джизакскую область, в совхоз «Андижан», разместили больше 100 человек в бараке, в чистом поле. Вода привозная, сливают в цистерну, которая не промывалась годами, такой в ней осадок, и в эту воду бросают столько хлорки, что ее все равно невозможно пить. Электричество от движка, который работает только по вечерам и не более 2,5 часов, на большее не хватает бензина, поэтому холодильник не работает постоянно и мясо негде хранить. Горожане начали простывать еще в жаркие дни, когда ходили мыться на канал. А с первыми дождями потекла крыша барака, внутри стало сыро и холодно, кругом непролазная грязь. И никому до нас, приехавших помогать, нет дела».
Сколь все это знакомо! Ледяное утреннее солнце над хлопчатниковыми грядами, сходящимися у горизонта, ноют расцарапанные коробочками руки и хочется спать, а на голенастых кустах, давно ободранных комбайнами, висят одни ощипки да курак, а этого невесть кому нужного добра задание собрать за день столько же, сколько весишь сам. Справа и слева развернуты в цепь однокашники (пока ты студент) или сотрудники (когда ты инженер, медсестра, токарь), и все они в сапогах и арестантских телогрейках, тоже медлят, зевают, щурятся в холодных лучах… Не только у меня, у миллионов земляков моих слово «хлопок» вызывает поразительно однотипные воспоминания,
«А каково на хлопке женщинам и девушкам, кто бы знал! — повествует Н. Казакова. — 0 какой гигиене может идти речь в таких условиях? У нас все знают, что ехать на хлопок – это зарабатывать себе болезни, поэтому с приближением осени люди в Узбекистане нервничают, стараются уйти в отпуск, даже увольняются на время. К тому же на хлопке ведь работают без выходных и праздников, до 10 часов на поле, и никогда потом администрация не компенсирует излишне поработанное время. А чем компенсируешь здоровье, потерянное на сельхозработах?»
В конце сентября прошлого года проверили, как готовятся к приему горожан в некоторых областях. В Джизакской и Сырдарьинской оказались подготовлены около половины полевых станов (то, что горожане потом назовут «бараками в чистом поле»), в Кашкадарьинской области только треть. Практически на всех станах Джизакской области вода привозная, однако емкости нигде не соответствовали санитарным нормам. В Сырдарьинской области половина «пищеблоков» не были готовы к работе, не отремонтировано большинство, простите, нужников и мрачных закутов, которые в документах именуются «комнатами личной гигиены женщин». В Кашкадарьинской области 133 стана вообще не имели этих самых «пищеблоков». «Крайне низкими темпами осуществляется подготовка бань» — меланхолически сообщают документы.
И в полном соответствии с ними, сентябрьскими, в прошлом октябре республиканские газеты развернули сезонную тему.
«Не позавидуешь тем, кто попал в совхоз имени З. Ганиева Язъяванского района, — сообщает одна. — Студенческие полевые станы здесь по вечерам не освещаются, обедают студенты прямо на земле, расстелив фартуки. После работы помыться негде- баня в хозяйстве давно на замке». » Большинству помощников пришлось встречать первый снег в неотапливаемых помещениях, — вторит другая. Хорошо тем, кто работает на крупных заводах, где могут спешно изготовить буржуйки, изыскать уголь. А как быть представителям районо, райздрава?» Или такой вот буквально вопль третьей газеты: «До приезда студентов бараки были, как обычно, разграблены, кровати разбросаны по полям, на стане ни столов, ни навесов. Когда же восстановительные работы были завершены (силами самих студентов!) в них разместили работников предприятий. Студентам же выделили другое помещение, которое «квартирьерам» пришлось подготавливать 20 часов без передышки, чтобы успеть. Теперь в нем на шатких, небезопасных гибридах кроватей и нар спят 470 человек, которым явно не хватает кислорода».
Все это так сходится с личным опытом месяцев, проведенных каждым из нас «на хлопке», что с недоверием читаешь о положительных примерах быта горожан, публикуемых равновесия ради теми же газетами. Читаю, например, как в пригородном колхозе целую тысячу студентов разместили в «капитальных зданиях с центральным отоплением». Батюшки, да что это за здания могут быть? Не бывает в колхозах лишних капитальных зданий, даже в пригородных!
Дабы не впасть в тенденциозность, возьмем-ка, да и съездим в этот колхоз «Ленинский путь», под Ташкентом. И все станет на свои места. В прошлом году студенты помещались… в червоводнях, действительно капитальных зданиях, действительно с отоплением, но все же основным их назначением было не жительство помощников из города, а выведение шелковичных червей. Горожане у хорошего, рачительного, гостеприимного хозяина просто попадали «в окна» шелководства, а тратиться только и именно на горожан не стал бы даже он. Из прошлогодней корреспонденции:
…Мышиный дух стоял в червоводне, будущие медсестры сидели и лежали на тесно составленных раскладушках, наслаждаясь отдыхом в ненастье, и на бодренький вопрос корреспондента: — как, мол, девушки, житье-бытье? отвечали с искренним одушевлением: — первый раз так замечательно живем! тепло, пол деревянный! моемся!
А как там в нынешнем году?
2
Великая загадка задается каждую осень в Узбекистане, и состоит она из трех вопросов. Первый — куда девается знаменитое и замечательное личное гостеприимство селянина, когда в обобщенное село приезжает (тем более — на помощь!) обобщенный житель города. Второй и третий вопросы… нет, прежде посчитаем немного.
Две трети восемнадцатимиллионного населения Узбекистана живут в селе. Полтора миллиона взрослых трудоспособных селян обоего пола могут одновременно выйти на хлопковые поля. Не надо рекордов, пусть дехканин во цвете сил соберет за день лишь столько же, сколько девочка из медучилища — 40 килограммов в день (а это не менее 2-х тонн сырца за сезон). И получается из арифметики, что село способно без натуги собрать вручную не менее 3 миллионов тонн хлопка-сырца. Оставшиеся до плана 2-2,5 миллиона тонн составляют как раз то, что регулярно дает уборка машинами.
Зачем же отрываем от работы горожан — вот второй вопрос. И третий — почему селяне сами не собирают весь хлопок, который вырастили?
Зная, что трудолюбие дехканина ничуть не уступает личному его гостеприимству, не допускаю мысли, что, проработав на хлопковом поле весну под ливнями и стодневное лето под адским солнцем, он к осени внезапно теряет интерес к плодам своих трудов. Эмоции тут вообще ни при чем. Явление такой широты может определяться только каким-то промахом в экономике. Чтобы нащупать его, придется снова посчитать.
По существующим расценкам за килограмм собранного вручную сырца платят в среднем гривенник (вариации невелики). Сноровистый. сборщик на хорошем, нетронутом машиною поле заработает 10-15 рублей в день, но это будет очень тяжелый заработок, поверьте. Обыкновенный сборщик на обычном поле, по которому уже прошел комбайн, вряд ли соберет больше 50 кг, и заработает только пятерку. Причем пятерку в такое время года, когда созрел урожай на приусадебном участке, на бахче этого сборщика, когда за тот же самый день он наторгует на базаре в городе на несколько сотен рублей — а не поедет на базар, тогда пропадет его урожай, с ним чувствительная доля годового дохода. Что в сравнении с этой долей те 200-300 рублей, что за два месяца надергает из хлопковых коробочек негнущийся в пояснице отец многочисленного семейства? Уж лучше он он выставит вместо себя колхозу двух-трех отпрысков, для отчета, уж лучше купит потребные справки и, благословясь, прорвется через любые препоны на рынок.
В том пригородном колхозе, где студенты блаженствуют в червоводнях, в полеводстве занято 880 колхозников. На ручную уборку по плану отводится тонн 800. Пускай из полеводов половина (!) нездоровы, беременны, кормят грудью и заняты уборкой других культур, пускай. Оставшиеся 4 с лишним сотни крепких мужчин и женщин, живущих в общем-то хлопководством, разве не могут собрать по полторы-две тонны за сезон — детскую выработку? Да могут, разумеется, вот только заработают они тогда рублей по 120-160 за два месяца непрерывного труда — ведь хлопчатник не раскрывается весь сразу, за неделю поля не очистишь. Нет уж, пусть девчонки-горожанки пурхаются в грядках, семью на это нищее дело не прокормить.
И тут мы подходим, пожалуй, к главному. Кто, когда и из каких соображений оценил так низко тяжелейший и, одновременно, необходимейший для общества труд? Ведь сотни движений надо сделать, чтобы надергать из коробочек один килограмм, час за часом надо идти, согнувшись ‚, по бесконечным грядкам, чтобы набрать дневную норму килограммов, многие недели надо провести в полях, чтобы выполнило план хозяйство. Оплата же смехотворна! И ведь государство покупает у колхоза тот же килограмм сырца куда за большую цену — от 77 копеек до рубля! Почему же сборщику только гривенник?
На этот вопрос нам отвечает начальник управления организации труда и заработной платы Госагропрома Узбекской ССР М. Расулов.
— Мы руководствуемся справочником по тарификации механизированных и ручных работ в сельском, водном и лесном хозяйстве. Ручной сбор и подбор хлопка-сырца издавна тарифицируется в нем по третьему разряду. Например, если в хозяйстве установлена норма выработки 50 килограммов, то сдельщикам по третьему разряду положено выплачивать 3 рубля 37 копеек.
С учетом повышения расценок на 15 процентов в «пиковые» 45 дней сбора килограмм сырца стоит до 9,56 копеек — это должно было по расчетам Госкомтруда стимулировать уборку в сжатые сроки и без потерь.
Представляете? Просидели вы полкилометра в такси — платите гривенник, три минуты просидели в руководящем кресле — вам платят столько же из кассы. Одно движение руки крестьянина, снимающего с личной грядки пучок петрушки, — десять копеек. Несколько сотен движений рук сборщицы на хлопковом поле, необходимых для сбора одного килограмма сырца — девять целых, пятьдесят шесть сотых копейки…
Интересно, а что думает об этом экономическая наука?
Директор Среднеазиатского научно-исследовательского института экономики сельского хозяйства С. Усманов:
— Оплата за сбор хлопка составляет в хозяйствах в среднем 10-12 копеек за килограмм. Ежемесячный заработок сборщиков в сентябре-октябре не превышает 70-80 рублей. Сложившаяся годами крайне низкая и несправедливая оплата за труд на сборе хлопка, как нам представляется, есть причина всех перекосов в хлопководстве. Она же тормозит и стимулы к применению хлопкоуборочных машин. Сельские жители в сборе участвуют по принуждению, не заботясь о высокой производительности. А после приезда горожан земледельцы и совсем отключаются от этой работы.
Надо обеспечить оплату за килограмм собранного сырца в начале страды по 10-12 копеек, затем 15-20, а в конце — 25 копеек и более, чтобы человек на любом этапе хлопковой страды был одинаково заинтересован в результатах своего труда.
Почему же столько лет держатся нищенские расценки? Что мешает их повысить?
Первое возражение — возрастет себестоимость хлопка! Но давайте прикинем, а какова она сейчас.
2 — 3 октября, например, в Ташкентской области собирали хлопок 62 тысячи горожан, их средняя выработка была в тот погожий денек 30 килограмм. Учитывая, что большинство среди них составляли интеллигенция и студенты (хотя хватало и квалифицированных рабочих) примем дневную ставку среднего «невольника» по месту основной работы всего только в 6 рублей. И тогда увидим, что в тот день предприятия, больницы, учреждения и институты оплатили из собственного бюджета собранный хлопок по 20 копеек за килограмм, а уж к этой сумме колхозы с совхозами только добавили свой экономичный гривенник. Сколько всего получилось? Не 30 ли копеек? Но уже 26 октября, когда погода испортилась и на спасение урожая в область было брошено 141 тысяча 700 человек, их средняя выработка за день составила только 18 килограммов. Но ведь ставка от погоды не меняется! И хлопок обошелся городу уже в 33 (условных, конечно) копейки за килограмм, а хозяйствам — все в тот же неизменный гривенник.
А ведь к этой метафизической сумме, которая всегда намного больше гривенника, нужно добавить потери от лихорадочной работы оставшихся на основном производстве (план ведь никто им не скостил), от нехватки врачей в больницах и поликлиниках, от пустующих месяцами аудиторий и тающей квалификации преподавателей — сколько копеек прибавится? И если кто-то все же считал и знает истинную себестоимость «городского» хлопка, почему он криком о ней не кричит?
Парадоксальное, скажем мягко, положение это не просто сложилось, оно давно укрепилось в нашей экономике. Ведь и хлопоководческим хозяйствам, в общем-то, не так уж плохо от низкой стоимости ручного сбора — она повышает прибыль при полной гарантии почти дармового студенческого труда. Самим крестьянам смехотворный заработок на уборке тоже не в ущерб- — начальство входит в положение, понимая, что для прокормления семьи им надо заниматься чем-то более существенным. Чем ниже расходы на сбор, тем большая доля колхозной выручки за хлопок ляжет в кассу, а это выгодно и колхозу, и рядовому колхознику, это обернется и новым строительством, и новой техникой, да и высокой премией по результатам года. За план при этом беспокоиться не надо — сборщиков из города что грязи! Порой не хочешь их уже, а шлют и шлют, демонстрируя энергичные меры в борьбе за урожай, и хоть в брошенной бане их посели, хоть голыми макаронами корми, хоть на пустое совершенно поле выгоняй — а до снегов в твоем распоряжении продержат.
Чем хуже погода и поле, тем больше сборщиков и меньше хлопка, тем дороже, естественно, обходится их работа, — но — исключительно за счет города, хозяйства и тут не в убытке. Какой-то дикий, наизнанку вывернутый хозрасчет!
3
Читаем снова письмо терпеливейшей Н. Казаковой, которую прорвало только на 23-й сезон. «Я понимаю, что надо помогать сельскому хозяйству, но почему почти не видно в полях сельского населения?» И здесь согласиться с нею трудно. Видно, только плохо бывает видно, ибо дети и согбенные женщины в отличие от горожан часто полностью скрываются в рослых кустах. Даже нынешней осенью, когда строжайше запрещено отвлечение школьников на сельхозработы, мы не раз и не два, колеся по республике, увидим в грядках россыпь детских головенок, услышим неизменное пояснение — помогают родителям, знаете ли…
Нынешней осенью снова в газетах одна за другой появляются тревожные заметки о детях на хлопке. Но вдруг выскакивают «призывы » старшеклассников-комсомольцев к своим ровесникам всем как один включиться в борьбу за урожай, вдруг видишь обстоятельные и как будто бы не нужные разъяснения о том, какими высокими инстанциями нынче запрещен вывоз школьников. Ничего не понятно — можно все-таки вывозить детей или нельзя? И я обратился в прокуратуру республики, где узнал, что детей не просто регулярно там и сям вывозят, несмотря на провозглашенные запреты.
— Такие распоряжения — считает зам. прокурор республики О.И. Гайданов — не только противоречит закону о школе и официальному разъяснению ЦК Компартии Узбекистана на этот счет. В погодных условиях осени иллюзорный вклад детей в уборку хлопка обернется значительно большим моральным уроном, не исключено и повторение имевших место в прошлом массовых отравлений и заболеваний школьников, которых размещали на необорудованных полевых станах.
Борьба за урожай… Однако ведь не только школьные директора под нажимом, но и папы с мамами в селе без всякого, вроде, нажима отправляют на хлопковое поле свою детвору. Читаю
в газете про Шерали Рахимова, 7 лет, увиденного в октябре босым в хлопковой грядке, и про два еще с ним десятка ребятишек под командованием взрослого дяденьки-бригадира. Родителей на поле духу нет. 12-летний Туйчи Астамов в разговоре с корреспондентом жалеет 10-летнего братишку Улугбека: «Я бы отправил его домой, но боюсь, что отец будет ругать. Пусть лучше рядом побудет. Я и за него, и за себя поработаю».
Почему? Куда девается легендарное чадолюбие дехканина? Неужели он становится осенью врагом своим детям? Чушь, конечно. Просто, занимаясь одним хлопководством, он при нынешних расценках не сможет прокормить семью. Бригадир (!) зарабатывает за год 3,5 — 4 тысячи рублей. Много? Но у него семья сам — десять, а если не выйдет в поле жена, не выйдут на уборку дети, тогда на каждого придется только 30-35 рублей в месяц, а с учетом доходов от приусадебного участка — от силы 60. Поди, проживи.
И это сейчас, а каково было раньше? Покойный ныне руководитель республики, дабы угодить давно покойному руководителю страны, в конце 50-х объявил о «желании» хлопкоробов добровольно снизить закупочные цены на хлопок. Снизили. Разумеется, упала урожайность, разумеется, со временем следующему руководителю страны пришлось цены эти потихонечку поднимать, но как же долго потом трясла хлопководство лихорадка долгов и процентов — до сих пор отзывается. Думаю, что и на бессмысленно низкой цене ручного сбора отозвалось чье-то желание прослыть поборниками прогресса (даешь машины на поля!) и борцами за снижение себестоимости.
И что получилось? Конечное звено столь же тяжкого, сколь и необходимого стране труда хлопкороба сделали заведомо невыгодным для него и тем самым:
— деформировали нравственно и физически семью хлопкороба, загнав на самые тяжелые работы в поле его детей, девочек-подростков, женщин и стариков, а его самого отослав за деньгами на городской базар, на отхожие промыслы, а то и в сферу махинаций;
— ввели в систему продолжительное отвлечение от своих прямых обязанностей в обществе сотен тысяч квалифицированных работников;
— создали канал регулярных и крупных, во многие сотни миллионов рублей, перекачек бюджета на покрытие разницы между формальной и фактической стоимостью ручной сборки, создали почву для финансовых нарушений в этом зазоре;
— практически развалили сельскую школу, серьезно подорвали высшее и среднее специальное образование в городах «хлопкового пояса», привели здравоохранение на прочное последнее место в Союзе;
— вместо сближения интересов создали возрастающую напряженность в отношениях между городом и селом, между администрацией и работниками множества систем, даже кое-где между партийным аппаратом, вынужденным отдавать команды о мобилизации, и администрацией, вынужденной эти команды исполнять.
Говоря о глубоком влиянии одного-единственного экономического показателя на всю общественную жизнь целой республики, не утверждаю, разумеется, что изменением этого единственного показателя удастся разом выправить все перекосы. Так давно существует «дешевая» ручная уборка хлопка, к ней приспособили столько других, далеких от хлопководства отраслей хозяйства, столь прочно вросла она в коллективную психологию миллионов горожан и селян, в уклад их личной жизни, что просто взять да и повысить заработок на уборке, больше не меняя ничего, может оказаться даже опасно.
Вспомним босоногого мальчишку в грядке. Сейчас он за день насобирает на 2-3 рубля, и то для семейства это существенно. А если его заработок втрое возрастет? Не пойдут ли вовсе побоку занятия в школе и детские игры, не развернется ли жестокая эксплуатация маленьких безответных человечков?
Опасность та, увы, реальна. Значит, повышая расценки для взрослых, надо самыми крутыми мерами добиваться безусловного соблюдения законов о детском труде.
Или другая, вполне вероятная тоже опасность. Ведь подворье дехканина обеспечивает продуктами не только его самого, но еще множество народу в городе. Вольно сейчас, конечно, всласть ругать здоровенного сельского дядьку, в разгар уборочной торгующего картошкой — а убери-ка с рынка его мешки? Он, может, и сам с удовольствием станет заколачивать трудовую деньгу на том же хлопковом поле, что весь год обрабатывал, а во дворе посадит, может, розы, да мы-то что будем делать без его картошки? Ждать поставку из центра? У центра самого негусто. Значит, повышая расценки, надо одновременно обеспечить закупку по выгодным ценам и вывоз с подворья дехканина его урожая — вот где, возможно, уместны были отряды студентов.
Или такая опасность — с ростом заработков на ручной уборке сделается невыгодной машинная, которая и сейчас-то не у всех хозяйственников в почете. Значит ‚ повышая расценки, надо утроить усилия по созданию новой, надежной и аккуратной машины, которая бы не усложняла, как сейчас, а значительно упрощала жизнь хозяйственника, и своими достоинствами, а не циркулярами сверху, побуждала бы его вытеснять с полей, дорогой ручной сбор.
Словом, сколько бы ни обещало новых проблем изменение одной-единственной расценки, встречать их надот трезво и решать спокойно, осознавая, что это и есть перестройка на деле. Кое что в нынешнем сезоне с места сдвинулось.
М.Расулов:
— В этом году Госкомтруд и ВЦСПС внесли изменение в справочник. Ручной сбор хлопка- сырца будет теперь тарифицироваться по 5 разряду. Это значит, что сборщики будут получать от 9,3 до 12,2 копейки за килограмм сырца.
Ничего не скажешь, расщедрились начальники тарифов. Интересно, кто-нибудь из них пробовал сам заработать 12,2 копейки за тяжелейший из всех известных в сельском хозяйстве килограммов?
Не дожидаясь разрешения сверху, некоторые хозяйства сами вводят у себя новые расценки за уборку. В колхозе имени К. Маркса Среднечирчикского района установили цену в 10 копеек за килограмм и, что немаловажно, решили убирать вручную нижние ярусы хлопковых кустов- что оставлялось раньше на растерзание машинам. И сразу же картина резко переменилась. Свои, сельские, с утра и до ночи в полях. Еще бы — стало возможным за день заработать 15 рублей, да еще с расчетом здесь же, на месте! Отказались первым же делом от горожан — а зачем они?
При ценах же, скажем, в 30 копеек за килограмм не особенно ретивый сборщик заработает за два месяца около тысячи рублей. Плюнет ли многосемейный на подобный заработок, отдаст ли чужаку? При таких расценках есть уже смысл и прибавить ретивости, и почище обобрать кусты, и кликнуть, если сам не управляешься, свояка из соседней области и сыновей из города, чтобы хорошие деньги остались в семье – ведь не зовет никто студентов на свой приусадебный! Более того, предположим, что при возможности честно заработать, пускай и выкладываясь, тысячу в месяц, очень многие горожане Узбекистана, да и других республик, предпочли бы провести свой отпуск на хлопковом поле.
В заключение поговорим-ка с самой Н. Казаковой, написавшей нам (ее адрес: Ташкент, проспект Дружбы Народов, дом 8-а, кв.28).
— Я написала письмо от отчаяния, что ничего изменить нельзя. Хлопок собираю с 12 лет, жила в областном центре, и вот уже 23 года… Мало?
Я могу сравнить хлопок 69 с хлопком-88. Ничего не изменилось. Администрация принуждает нас ехать, обещает потом компенсировать, а ничего никто никогда не компенсирует нам. На хлопке ведь работаем без выходных и праздников, с 8 утра до 6 вечера, а попробуй потом получить отгулы… И как компенсируешь потерянное здоровье? Ведь люди зарабатывают болезни, порой инвалидность, а бывают и смертные случаи, все это знают.
Рашидов сказал как-то: «Хлопок — это фронт, а на фронте не бывает без потерь». Не пойму — кто же победитель-то у нас на этом проклятом фронте?
Владимир Соколов
собственный корреспондент «Литературной газеты»
по Узбекской ССР
осень 1988 года, Ташкент