Летом 1989 года я работал в Москве, в редакции «Литгазеты», имея здесь репутацию эксперта по делам Узбекистана. Экспертом, собственно, и был, поскольку в Москву, в «аппарат», был переведен из Ташкента, с должности собственного корреспондента «ЛГ». Естественно, сохранял связь с республикой, не говоря уж, что в ней родился и прожил сорок лет.
В один из дней того лета Юрий Изюмов, первый зам. главного, пригласил к себе и сказал, что со Старой площади поступила просьба помочь с выбором кандидатуры на первого секретаря ЦК компартии Узбекистана. Действующего первого, Рафика Нишанова, переводят в Москву, председателем Совета национальностей в Верховный Совет СССР, нужна достойная замена. Общий отдел подобрал несколько товарищей, подходящих по опыту партийной работы и прочим качествам, но их характеристики настолько схожи, что отдел затрудняется с выбором. Есть мнение привлечь «ЛГ» к решению вопроса в качестве третейского судьи. Пусть журналист, компетентный в делах республики, побеседует с каждым из претендентов и даст свое заключение.
С одной стороны, можно судить по этой просьбе, чем была в Советском Союзе тем летом «Литературная газета», с ее тиражом в шесть с половиною миллионов двадцатикопеечных экземпляров и статьями, после которых перетряхивали союзные министерства. С другой же стороны — чем стал уже тогда, при Болдине, могущественный Общий отдел ЦК КПСС, еще недавно вершивший судьбы не одного Союза, но всех стран Варшавского договора и сателлитов его. Общий отдел — и третейский судья? Третейский судья — журналист??
Как бы то ни было, этим журналистом оказался я. И, разумеется, в помощи Старой площади не отказал.
Сейчас не вспомню точно, четверо или пятеро секретарей обкомов из Узбекистана побывали на следующей неделе в моем кабинете в редакции, в Костянском переулке. Они появлялись по одному в день, чтобы не слишком отвлекать журналиста уважаемой газеты от важной работы. Всегда по предварительному звонку, в назначенное время, свободное от планерок и прочих редакционных дел. Но помню, что последним в этом ряду был Ислам Каримов. Запомнилось потому, что он резко выделялся из этого ряда.
Предыдущие были похожи друг на друга даже внешне — осанистые красавцы комсомольской выделки, с внушительными шевелюрами и животами, вдвигаемыми ими с почтительностью после тихого стука в минимально открываемую дверь, с улыбками, исполненными любви к «Литературной газете» и ко мне лично, с рассказами, в первую очередь, о неоценимой пользе, которую я принес узбекскому народу смелыми публикациями о дефолиантах и гибнущем Арале. Всех их было одинаково трудно сдвинуть с этой темы. Когда же удавалось, наконец, то рассказывали они о себе ровно столько, и практически в тех же выражениях, что я мог прочесть раньше на нескольких страницах «объективки», подшитых в папочке горохового цвета на моем столе. Они знали, откуда здесь эта папочка. И всю беседу периодически косились на нее, словно ждали, что оттуда выглянет товарищ Болдин лично.
Беседы наши заканчивались, когда я спрашивал о том, как они намерены строить работу по руководству республикой в случае назначения. Все одинаково суровели в этот момент, сдвигали, сидя, пятки вместе — носки врозь, и твердо чеканили — в соответствии с указаниями товарища Горбачева Михаила Сергеевича.
Каримов не стучался, просто вошел, поскольку явился в назначенное время. Невысокий, поджарый, круглоголовый, с побитым оспой и шрамами некомсомольским лицом. Сел и заговорил без приглашения, заявив первым делом, что у него в Москве еще масса дел, в том числе детям надо кое-что подкупить, поскольку с товарами детского ассоритмента в Ташкенте совсем нехорошо. Но он готов ответить на все мои вопросы. Любые. Только недолго, пожалуйста.
Мы просидели с ним часа два, может больше. Потому, что оказалось интересно друг с другом. Уже минут через десять стало ясно, что я говорю с инженером, не с комсомольским деятелем. Чистая и ясная русская речь, сложные обороты, общие знакомые на Ташкентском авиазаводе, где он строил самолеты в те годы жизни, что предыдущие собеседники строили свои карьеры в райкомах. Конечно, и его втянула партийная карьера, иначе бы мы не встретились в Костянском переулке, но это произошло лишь тогда, когда авиазаводу понадобилось, по разнарядке нацкадров, пополнить квоту из ИТР в заводском парткоме. Узбеков-инженеров на заводе, да чтобы еще молодых, было тогда не то, что по пальцам пересчитать — один Каримов и нашелся.
Едва ли не один такой он оказался и позже, когда Госплан республики по тем же разнарядкам советского времени подбирал нацкадры из инженеров, непременно с опытом партийной работы. Так началась его карьера в госаппарате.
Когда же пришлось заниматься не самолетами, а экономикой, он не стал, в отличие от многих земляков, выезжать на «нацкадре», а поступил в Нархоз и получил второй диплом, экономиста. Втянувшись в учебу, просто не сбавляя темпа, написал диссертацию, сделался кандидатом экономических наук.
Я мед пил от этого разговора с земляком и инженером, сделавшим себя собственным умом и трудом тем, кто он есть, а сейчас разрывавшимся между Болдиным и «Детским миром». Я ведь знал тогда, что ему, секретарю Кашкадарьинского обкома КП УзССР, пальтишки для дочерей местные торгаши принесут завернутым в претолстую золотую фольгу, и что он это знает лучше меня; тем не менее торопится успеть купить сам. И что это «сам» ему важнее гороховой папочки на моем столе, на которую он глянул лишь вначале и мельком. Тем не менее, я не мог не задать ему последнего вопроса, насчет работы после назначения, если таковое случится.
Помню, как он посмотрел на часы и махнул рукой — черт с ними, с магазинами. И начал рассказывать. Не о том, что он сделает, если. А о том, что давно уже нужно сделать в Узбекистане. Вначале для того, чтобы не полыхнуло, что тлеет в последние месяцы в Ферганской долине. Затем — чтобы жизнь в республике стала выносима для тех, кто ее населяет. Затем — чтобы все смогли надеяться получить работу и жизнь, достойную хотя бы по местным скудным меркам. Действовать нужно в этой последовательности, не забегая вперед. И действовать быстро, потому что у каждого человека только одна жизнь.
Когда за ним закрылась дверь, я позвонил Изюмову: — «Только Каримов, про остальных можно забыть». И сел писать докладную записку в Особый отдел.
Не знаю точно, но думаю, что заключение влиятельной «Литературной газеты» сыграло роль в назначении Ислама Каримова на высшую должность в Узбекской тогда ССР. С которой он естественно перешагнул в президенты.
Зато знаю точно, что ни «Литературной газете», ни мне этой роли никогда не приходилось стыдиться. Каких бы собак ни вешали на Каримова в борьбе за власть в республике.
Спасибо вам за это, Ислам Абдуганиевич, — инженер, экономист, первый президент Узбекистана. Мир вашему праху и вашей могучей душе.
Опубликовано в «Литературной газете» № 35/2016, 7 сентября 2016