все главы
В зале тепло, душновато, пестро. Красный плюш драпировал всё и повсюду – портьеры на дверях и окнах, скатерти на столиках, чехлы на стульях. На стенах мерцали крашеные бронзой багеты, в которых туманились портреты, увеличенные до неузнаваемости. Розовый абажур над столом освещал сидящих женщин, мальчиков и девочек – пропасть народу, как показалось Любимову. Гостинцев на всех не хватит, но кто ж знал… Родня в упор смотрела на него, переминающегося у порога в носках.
– Здравствуйте, – сказал Любимов всем сразу.
– Вечер добрый, – поднялась с полотенцем через плечо шаровидная тётка в переднике. – Кто это, Мотенька? Что ты молчишь?
– А что я должен сказать? – пожал плечами хозяин. – Сонин сын приехал, говорит. А ты сама не видишь?
– Ох… – снова села тётка. – Нашей Сонечки? Сын? С Новосибирска?
– У нас есть другая Соня? – Хозяин потянул из рук Любимова портфель и сетку. – Уже не стой, как на вокзале. Приехал — проходи за стол.
Хозяйка всхлипнула и ринулась на Любимова.
– Боже ж ты мой, Сонечка! Ой, не привелося нам увидеться!.. – Она обхватила его за шею и осыпала, пригнувшегося к ней чуть не вдвое, влажными поцелуями, пахнущими сдобой и хозяйственным мылом. – Пляменничек ро́дный, Сонин сын! С самого Новосибирска! – Отпустив его, она кинулась к столу и за вороты, за рукава давай вытаскивать из-за него квадратных мальчиков и круглых девочек, крича при этом: – Живо все бегом на кухню! Фимка, лезь доставай солёное из погреба! Мишка, помогай ему, только сам до огурцов не дотыкайся! Райка, Бэлка, начинайте мне бульбу чистить, слышали меня? Ай боже ж мой, с Новосибирска!
Любимов было вступился за детей, но тех след простыл, да и сама хозяйка колобком укатилась из залы. За столом осталась сидеть одна девушка.
– Долго собираешься тут топтаться? – сказал хозяин. – Иди к столу. Я сейчас.
И тоже вышел из залы.
***
Любимов вспомнил, что не причесался, когда снимал на веранде шляпу. А теперь было поздно – девушка, глядя на него, насмешливо улыбалась. Он откашлялся, пригладил волосы пятерней, полосатыми половиками подошёл к столу. Сел боком. Уж насколько свободно чувствовал себя в начальственных, и даже высоких кабинетах, настолько же в гостях всегда почему-то цепенел. А тут ещё о чем-то надо говорить с незнакомым улыбчивым существом. Оглядел ещё раз комнату, напрягся, но ничего не выдумал, кроме никакого:
– А у вас уютно…
Девушка кивнула. Лет двадцати, она ничем не походила на семейство, окружавшее её только что. Те были всех оттенков рыжего, от тёмной меди до почти что русых, все крепко сбитые, с кирпичным румянцем на богатых щеках, а эта – бледная до прозрачности брюнетка. Соседка? Любимов снова напрягся в поисках темы, пригодной для посёлка городского типа:
– Интересные почвы у вас – на улицах песок, а в огородах грядки чёрные. Завозите чернозем, наверное?
Девушка застенчиво улыбалась. В посёлках ещё водятся застенчивые красавицы. Любимов поглядывал искоса – ну и внешность! Обычно за красоту сходит природная свежесть юной мордашки, иной раз и косметические фрески по руинам, но здесь красота была несомненная, левантийски яркая, когда всего чуть в избытке – притемнённые веки в махровых ресницах, брови как два сочных удара кисти, нос тонкий, легкий, с горбинкой, а рот большой, губы выпуклые, и всё это оправлено в увесистые, словно вырубленные из чёрного дерева пряди волос. Любимов посмотрел на её руки. Очень тонкие, голубоватые, они до вкрадчивости плавно разглаживали клеёнку на столе. Нет, не деревенская.
– Вы не из города, случайно? – спросил он, и сам удивился, как бы это могло оказаться случайно. Чёрт, за эту неделю он явно переутомился. Девушка, однако, кивнула всё так же ласково, поэтому он так и не понял, из города она или не из города, и некоторое время молчал, обескураженный собственной бестолковостью. Молчание затягивалось. Хозяин не являлся.
– Собственно, я ведь родился в Березичах, – сказал Любимов. – Лет десять, как институт закончил, так всё и собираюсь приехать. Но теперь у нас заказчик появился в Минске, так что смогу наведываться.
Она улыбалась со странной покорностью и не сводила с него ласковых глаз. Вместо зрачков сияли под путаницей ресниц два крохотных абажурчика. Чувствуя себя немного идиотом, он ещё раз откашлялся и сказал:
– Валерий. А вас как зовут?
– Эстер, – отозвался хозяин, выступивший из портьер с бутылью и пригоршней рюмок. – Эстер её зовут. Ты бы её до завтра допрашивал, она с незнакомыми молчит, как партизан в гестапо.
Девушка покачивала прекрасной головкой, улыбалась и водила пальцем по лазурной гэдээровской клеёнке, по ландшафтикам с прудами и мельницами, с фахверковыми домиками под черепицей, с пузатыми коровками и воздушными шарами. Палец был очень красив, несмотря на каёмку под ногтем.
– Иди знай, за что нас Бог наказал с этой Эстер, – дядя Матвей ставил рюмки на стол смачно, как шахматные фигуры. – Чем мы с тобой насолили этому Богу, доченька? Тоже не знаешь? Ладно, племенник, давай с дороги возьмем по румочке.
– Ваша дочь? – не удержал Любимов изумления.
– Или непохожа?
– Не очень, – честно сказал Любимов, отодвигая рюмку. – Мне не наливайте, пожалуйста, я натощак не пью.
– Хорошее дело. Сибиряк, называется. Хана, ты скоро там?
В залу вкатилась хозяюшка с блюдом в полных ручках, на блюде трепещет обрывчатыми краями холодец.
– Вы в своём Новосибирске кушаете драники, нет? Так сейчас вы у меня покушаете драников. Ой, я ж говорю – пожалели сорок копеечек! Дали бы телеграмму, я бы сготовила как положено, а то от гостя стыдно, не имею что на стол поставить!
– Не трещи, – строго постучал пальцем по столу дядя Матвей. – Человек не обедал, ему сейчас только выговоры твои слушать.
– Боженька ж ты мой, так дайте я положу вам пока холодца!
Дети прибегали и вновь убегали, крепко топоча вязаными чувяками, и на столе возникали тарелки, вилки, крупно нарезанный подовый хлеб, брус белого со слезою масла, блюдо с зернистой в разломах, извергающей пар картошкою, миска с курганом кислой капусты, огороженным тыном из пупырчатых огурчиков, и ещё одна миска с ядрами солёных помидоров, сложенных пушечной пирамидой, и блюдца с лепестками медово-прозрачной сомятины, и салатницы с грибками, лоснящимися в слизистом соку, и селёдочницы с сизыми ломтиками иваси под луковой кольчугой… С каждым новым приношением Любимов сглатывал слюну.
– Хана, хватит на́саться! Весь погреб на стол не перетащишь!
– Ой, Мотя, я уже не могу родного человека покормить?
– Так ты и корми, пока он не помер от аппетита. А ты ж только на́саешься! Ну-ка, орлы, по порядку номеров!
Дети влетали за стол как костяшки на счетах – три девочки, трое мальчиков, Эстер седьмая. На славу поработал дядя.
– Так, взяли румки, – скомандовал хозяин. Сурово оглядел внезапное застолье.
– Первую выпьем, значит, за гостя. С приездом.
В румках оказался жгучий, почти без запаха самогон. От неожиданности и голодной спазмы Любимов закашлялся так, что с трудом продышался. Дети пересмеивались. Хозяйка сказала:
– Первую бы надо за Сонечку…
— Не учи, – отрезал хозяин и опять понёс над румками широкогорлую бутыль, не дожидаясь, пока гость утолит первый голод.
– А вот следующую выпьем за память сестре моей Софье, – сказал он, поднимаясь во весь невысокий свой, но при этом внушительный рост. – Пятый год пошёл, как умерла, – я правильно считаю?
Любимов кивнул. Пятый год, а до сих пор спирает дыхание, стоит кому-то напомнить, что мамы больше нет.
– За тридцать лет ни разу не зустрэтились, – все так же сурово продолжал хозяин. – Что значит, чтоб ро́дные брат и сестра не виделись тридцать лет? Что это такое, брату на письма не отвечать? Сколько лет через розыск искал её адрес, сколько раз писал, Хана, десять или больше? Не отвечала. Как ножом от нас Соню…
– Мотя, угомонись, – попросила хозяйка. – Ты ещё письма будешь считать…
– Кто угомонись? Я угомонись? Или это я виноват перед ней, чтобы нос воротила от брата?
– Мотенька, выпей уже, ради Бога, – попросила хозяйка, виновато поглядывая на гостя. Любимов продолжал спокойно есть. Чего-то в этом роде он ждал. Был готов и к худшему, зная, до чего живучи семейные распри.
– Не беспокойся, он меня поймёт, – ткнул хозяин рюмкой в Любимова. – Не дурак я, и не враг ему, чтобы на покойницу держать обиду. Я только удивляюсь, как можно одному-единственному брату, который ото всей семьи живой остался, как можно самой маленькой цидулечкой не ответить – жива, мол, так и так. И всё, мне бы больше и не надо знать… да ладно. Хоть сын её приехал родню попроведать, и то хорошо…
– Ох, сиротой ведь круглой осталися… – в хозяйкиных линялых глазках серебрилась слеза.
Дядя Матвей надул щеки:
– Вот перебей ещё раз – стукну ложкой в лоб!
Дети прыснули.
– Племенник, говорю, приехал, вот что главное, – продолжил хозяин. – Родная кровь таки сказалась, что хорошо. А Сонечке за её несчастную жизнь, за все мучения, пускай земля будет пухом…
– И земля-то не своя, господи, Сибирь какая-то, – вздохнула хозяйка.
Дядя Матвей постоял, гневно выкатив на неё глаза, но на этот раз ничего не сказал, только румку в горло махнул, аж булькнуло.
Дети дружно застучали вилками, одна Эстер ничего не ела, смотрела через стол на Любимова и всё разглаживала перед собой клеёнку, без того зеркальную.