все главы
Однажды к концу дежурства Люся сказала:
– Я торт испекла.
– Вкусный?
– Ещё не пробовала. По маминому рецепту.
Это звучало как гарантия.
– Завидую твоим соседкам, – сказал я честно. – Завтра принеси кусочек.
– Торт – не борщ, завтра будет уже не такой. А соседкам можно не завидовать, они сегодня в ночь дежурят.
– Одна будешь есть?
– Почему одна? С тобой покушаем. Если захочешь, индийского чаю попьём.
Мог ли я отказаться, полгода не пробовав сладкого, не пив чаю из чайника, а не из котла на пятьсот человек?
– Второй этаж, комната восемнадцать, – сказала Люся. – Найдёшь, во что переодеться?
– Уж как-нибудь.
Будь её комната на первом этаже общежития, для визита сгодилась бы и пижама, потому что вход в этом случае через окно. Второй же и третий этажи требовали гражданской одежды. В госпитальной одёжке вахтер не пускал, даже обязан был вызывать военный патруль при появлении пижамы в проходной. Но если ты приходил в гражданском, вахтер имел законное право не заметить ничего, кроме возникшего на конторке рубля.
***
Дождавшись окончания рабочего дня, я отправился к Емельяну. В рабочее время идти к нему не хотелось, учитывая вероятность встречи с Гамлетом Суреновичем. Который, когда мы сталкивались где-нибудь на дорожке, делал вид, что не узнает меня. В собственном отделении это бы далось ему труднее.
Емелю я застал за неожиданным занятием – отпаривал свою сержантскую форму.
– Что ты делаешь, батоно Емельян? – удивился я. – Ожидается парад в психиатрическом? Гамлет пригласил тебя на именины?
– Почти угадал, инджи́нер! – расплылся в улыбке Емеля, окутываясь облаками, как молодой Зевс. – У Гортензии день рождения!
– Поздравляю. Сама пригласила, или через папу?
– Нэ имеет значения.
Тут он был прав. От кого бы приглашение не исходило, значило оно одно – Емеля признан подходящей партией.
– Ну, ни пуха тогда, – пожелал я. – Дай на вечер «гражданку».
– Там, – кивнул Емеля на шкаф и бухнул утюгом по кителю.
– И рубль. Насовсем.
– Там, – кивнул Емеля на тумбочку. – В Кошкин дом собрался? Осторожно будь, сегодня проверка.
***
Забор, окружавший территорию госпиталя, мог составить арсенал для войска Александра Македонского. Пик хватило бы на всю Македонию, включая женщин и стариков. Щитов бы, правда, не хватило, зато за каждым могли укрыться трое рослых воинов, а из колонн вышли бы превосходные тараны. Это был на удивление грозный забор.
Через дорогу от него стоял Кошкин Дом, где в первых двух этажах коротали юные годы распределённые медсестры, а на третьем ждали отдельных квартир молодые семейные врачи. В фольклоре госпиталя своё название Кошкин Дом получил не из желания унизить его обитательниц. Просто каждая инспекторская проверка в общежитии напоминала пожар в бессмертной сказке – “Тилим-бом, тилим-бом!” – во всяком случае, тем выздоравливающим напоминала, кому приходилось сигать полуодетыми со второго этажа.
От воинственного забора через клумбы и газоны сходился к Кошкину Дому веер троп. От каждой выломанной пики, от каждого дерева, склонённого над остриями, от каждой оросительной, но круглый год сухой канавы шла своя тропа. Проверки не помогали. Никакие кары не могли изменить того факта, что в общежитии вечера напролёт томились незамужние девы в расцвете лет, а на прямой от них видимости, в корпусах отделений, распирало жизненными соками солдат и лейтенантов.
Дождавшись сумерек, отправился торной тропой и я. Хоронясь у тополей, перебежками вдоль живой изгороди, никем не замеченный, добрался до забора. Не столько боялся попасться в гражданском дежурному, сколько не хотел попадаться именно в этом гражданском, в безразмерно-бесформенных всеобщих брюках и рубахе в дикую розовую полосочку.
Я протиснулся между разогнутых в стороны пик, броском переметнулся через дорогу, а на той стороне сделался полноправным шпаком. Для вящей достоверности сунул руки в карманы и зашагал развинченно и поплёвывая, как в штатской жизни, впрочем, никогда не ходил.
Все подъезды Кошкина дома, кроме одного, были заколочены баррикадным горбылём. Вахтер, похожий на дьячка, зевнул на мой рубль и продолжил читать газету. Как бы незамеченный, я поднялся на второй этаж.
Коридор общежития был похож на коридор общежития, и ни на что другое. В одном его конце, где кухня, трещало что-то жарящееся, в другом грохотали водопадами удобства. Между тем концом и этим тянулись в два ряда одинаковые двери, на которых вместо номеров приклеены были открытки с разнообразными цветами, от маргаритки до роз, огромных, как капуста. Очень мило, конечно, но я не знал кода и не мог сообразить, какому цветочку соответствует номер восемнадцать. Стучать во все двери подряд?
Из кухни вышло существо в линялом халатике, в косынке на преувеличенной и шишковатой от бигудей голове, с вилкой, на которой сидел набекрень румяный кружочек картошки.
– Привет. Что здесь делаем?
Господи, Татьяна. Не узнал. Теперь держись…
– А ты чего? – спросил я нагло, потому что боялся её.
– Картошку жарю. Хочешь попробовать?
– Меня на торт пригласили.
Татьяна спокойно отправила в рот кружочек с вилки.
– А я-то думаю, для кого нынче Люсенька старается, – проговорила она не слишком внятно. – И чего тут топчемся?
– Разобраться с вашей икебаной не могу. Где номер восемнадцать?
– Пойдём, провожу.
Этого не хватало. Делать нечего, поплёлся я за ней, пытаясь угадать, какую штуку она отмочит.
– Вот – она у нас гладиолус, – остановилась Татьяна. – Жуткой красоты цветочек. Постучать?
– Да я сам, – пробормотал я, но она не только постучала, а и дверь уже отворила сама, не дожидаясь ответа.
– Люсенька, цветик наш, к тебе гость приблудился в удивительных штанах. Мужчина вроде бы. Голодный. Ты уж его прибери, а то не сманили бы…
– Спасибо, Танечка, обязательно приберу, – сердечно отвечала Люся, подходя к двери. – Попьёшь чайку с нами?
Она была великолепна. В блестящем складчатом платье винного цвета и туфельках на высоком каблуке, добавивших стройности её ногам. Не помню, чтобы я видел где-нибудь столь великолепную девушку.
Татьяна ласково сказала: – Что ты, Люсенька, я не в форме, ты ж видишь. Весь ансамбль испорчу. Ой, да у тебя и свечи на столе? Шикарно. Будет что бедняге вспомнить – чаепитие при свечах. Приятно провести вечерок!
– Спасибо, золотце, – сказала Люся почти с любовью. – Сергей, долго будешь в коридоре торчать?
– Иди, Сереженька, чай стынет, – подтолкнула меня в спину Татьяна. – Вы только, ребятки, имейте в виду, что сегодня проверка. Чтоб родимчик не прихватил, если засидитесь за чаем.
– Не прихватит, Танечка, – сказала Люся с несомненной любовью. – Весь госпиталь в курсе, что сегодня внезапная проверка. – И захлопнула дверь, поскольку я уже был в комнате. – Ух, змеюка же… – сказала в дверь. – Садись к столу, Сергей, – сказала мне. – Опаздываешь. Я уж заждалась.
Однако ж, как давно меня нигде не ждали…
***
Люся чиркнула спичкой, и по очереди на толстых красных свечах поднялись почти невидимые лепестки огня. Она выключила лампу и лепестки утратили прозрачность, сделались плотные, как добела раскалённые слиточки, а по столу от них разлеглись густые шевелящиеся тени. Люся снова изменилась, и я не мог оторваться от её прекрасного и озабоченного лица.
– Что-нибудь не в порядке? – спросила она, разливая по чашкам дымящийся бордовый чай. – Что так смотришь?
– Все в порядке. Просто я не знал, что ты такая красивая.
– Ты ещё многого не знаешь, – сказала она загадочно. – Ну-ка, торт попробуй. Погоди, я сама положу.
Торт был – ммм… даже у мамы, не в обиду ей, я такого не пробовал, не говоря о магазинных. Этот торт сам собой распускался на языке в душистое облачко. И я заглатывал ложку за ложкой, забыв о приличиях, молча.
– Что, неудачный? – забеспокоилась Люся. – Тесто подошло неважно, кажется…
– Во! –показал я палец. Она просияла: – Серенький, может вина хочешь? Я как раз купила бутылочку…
Не дожидаясь, пока я разберусь в своих желаниях, она просвистела платьем по комнате и присела у тумбочки, и красноватый свет свечей мерцал на складках округлыми винными отблесками. Я не мог отвести от неё глаз, не мог и перестать пожирать этот торт. На зрение она производила то же впечатление, что торт на вкусовые сосочки.
– Смотри какая, – сказала она и поставила на стол между нами пузатую черную бутылку с портретом сказочного, в горностаях короля. – Португальский портвейн, между прочим.
– Ну? – изумился я, хотя не имел понятия, чем португальский портвейн отличается от отечественной бормотухи. Я никогда не пробовал португальского портвейна. Если бы только его. Я не пробовал также граппы, стрега, итальянского вермута. Кроме того, я не пробовал чинзано, кьянти, фреза, барбера, марсалы и капри, а также и кюммеля из бутылок в виде медведя – ровным счётом ничего из вин, которыми услаждался в романе лейтенант Генри. Зато он не пробовал нашей бормотухи. Единственное, что нас с ним объединяло, – Кэтрин. Причём мою я мог поцеловать в любой момент сейчас, а в его придуманной Кэтрин плоти было не более, чем в пламени этой свечи – жар и блеск, а пальцы смыкаются в пустоте…
– Что ты делаешь? Обожжёшься!
– Нагар снимаю, – объяснил я. Привязалась эта Кэтрин… Пусть тешится со своим алкоголиком, призрачная, как огонь свечи. Люся у меня реальна, как сама свеча. Я взял её руку, в которой был стаканчик с португальским портвейном, и потянул её к губам, и попробовал вино. Пряное, с резким запахом пробки и дубового листа.
– Что-то ты скоро насытился, – засмеялась она. – Тебе я тоже налила вина. Пусти.
Я отпустил и понял, что этого делать не следовало. Следовало поцеловать эту руку, раскрывшуюся навстречу моим губам. Но момент упущен.
– Выпей, – с лёгкой досадой сказала Люся.
Я выпил свой стаканчик, чувствуя себя послушным идиотом, и ощутил буквальный смысл выражения – ударило в голову. В мозгу вскипели пузырьки, как в откупоренной минеральной. Стаканчик мой сам собой снова оказался полон, я послушно выпил и его. После третьего стаканчика комната как-то утеснилась и Люся сделалась заметно ближе, хотя мы сидели по-прежнему по разные стороны стола.
– Ну-ка, закусывай, – велела Люся. – А то разберёт, что я с тобой буду делать?
Я чувствовал лютый голод и тыкал вилкой в сыр и колбасу, необъяснимо вдруг возникшие передо мной на тарелочке. От торта крошки не осталось. Я запихивал в рот кусок за куском и все не мог насытиться, а Люся с печальной улыбкой смотрела поверх свечей, и мне было стыдно за приступ солдатского аппетита.
– Ы-хы… – промычал я с набитым ртом.
– Господи, ешь на здоровье. Тебе не скучно у меня?
Я энергично замотал головой. Мне не было скучно. Но она все равно поднялась и подошла к проигрывателю, который стоял на тумбочке, заряженный пластинкой. Кажется, это ей было скучно. Напрягшись, как удав, я проглотил здоровенный кус хлеба с колбасой – не жевать же, танцуя с девушкой при свечах. В динамике заработал микроскопический оркестрик. Люся только обернулась, а я вот он, тут как тут:
– Потанцуем?
Она благодарно прикрыла глаза и протянула чудо что за красивые, до самых плеч открытые руки, и мы чопорно, соблюдая дистанцию, обнялись и закачались, переступая с ноги на ногу.
Никогда не мог понять смысла этих движений. Почему надо обниматься именно так, для чего переминаться в такт музыке, а не приседать, например? Тёмное дело. Но все им занимаются с удовольствием, значит, смысл есть. Мы с Люсей топтались совершенно на месте, тесная была комната. У одной стены две кровати с тумбочками и у другой стены две кровати с тумбочками, посередине обеденный стол, а у окна стол письменный. В этой комнате можно спать, питаться и готовиться к экзаменам, для личной жизни она не годилась. Даже танцевать здесь невозможно, только топтаться на месте.
К танцу эти глупые движения относились так мало, что мы с Люсенькой не заметили, как музыка кончилась. Продолжали переступать с ноги на ногу, а между нами к тому времени не мог бы просочиться даже свет свечи. Какая, к чёрту, музыка, когда сквозь скользкий шёлк я чувствовал её всю – спина с глубокой ложбиной волновалась под взмокшей моей ладонью, и бедра по очереди упруго толкались в мои колени…
– Ой, пластинка же кончилась, – спохватилась она. – Пусти-ка. Или проигрыватель поломался.
Действительно, пластинка бодро вращалась и звукосниматель комариком пел на дорожке, а настоящего звука не было.
– Контакт нарушился, – сказал я. – Есть отвёртка?
Она взглянула так, что я снова почувствовал себя идиотом.
– Можно выключить, – пробормотал я. – Зачем нам музыка, правда?
– Выпей ещё, – посоветовала она с досадой, и я выключил проигрыватель и выпил кряду два стаканчика португальского портвейна, который нравился мне всё больше, но странно действовал на язык. Он делался мне великоват.
– Потанцуем? – тщательно выговорил я.
На этот раз мы не стали топтаться на расстоянии а сразу обнялись пылко и крепко, как футболисты после гола. Меня окутал запах нежных, чуточку карамельных духов, сквозь которые все равно сквозила медицина, и я старался не думать, что ей с такой же отчётливостью слышен запах неизвестно чьей заношенной рубахи в розовую полосочку. Люсино лицо, придуманное Верейским, запрокинулось, глаза закрылись, а губы, напротив, медленно приоткрылись, не оставляя сомнений в образе моих дальнейших действий – если я не был идиотом, конечно… И я прикоснулся губами к мягким и сладким губам, и они отстранились, шепнули:
– Ты меня любишь?
– Ещё не знаю, Люсенька, – шепнул и я.
– Ну тебя к черту, пусти!– и обеими кулаками ударила меня в грудь. – Фу, не могу я… Пусти же, дурак!
Она так мотала головой, что шпильки повылетали и прическа её рассыпалась. Я боялся, что, если отпущу, она упадёт, опрокинутая стогом волос.
– Люсенька, да успокойся, ты что…
– Пусти!
Я отпустил. Она отскочила от меня к шкафу, сбросила туфли и рванула с себя затрещавшее платье.
– Отвернись! Чего уставился?
Ладно, я отвернулся. Стоял столбом и слушал злые шелесты и трески. Я ничего не понимал.
– Все, можешь повернуться, – была команда. – Сядь.
Она сама уже сидела за столом – в обыкновенном домашнем халате с унылым узорчиком, волосы скручены в узел, концы врастопырку и шпилька торчит. Я присел напротив.
– Я тебя обидел, Люсь?
– Свинья ты. Язык бы отвалился сказать, что любишь?
– А зачем?
– Зачем… – повторила она в стол. – Господи, как я измучилась с вами. Все порядочные, как один, все правду любят…
– Кто – все?
– Ты думаешь, ты первый здесь отплясывал? – сказала она с нарастающей злостью. – Один про жену начинает рассказывать, какая красивая да верная, другой желает знать сначала, с кем и когда я спала! Ты всех переплюнул. Не любишь – и не соврал, когда я в ножки, может, тебе за это слово поклонилась.
– Зачем тогда приглашать меня… нас?
Она смотрела на меня как на беспросветного, клинического идиота.
– Уж не затем, зачем ты в гости шёл к девочке. Замуж мне надо, Серёжа. Не понимаешь?
Я молчал. Глупо оправдываться. За тортом, что ли, пришел? Она говорила тихо и как-то уж очень по-взрослому:
– Ты не поймёшь, ты парень. Мне надо кормить кого-нибудь, обстирывать, рожать от него, а я пропадаю тут… Годочки уходят, а я накрашусь, и в зеркало смотрюсь…
– Люсь, ну не надо! – взмолился я, потому что в глазах у неё заблестело и губы задрожали. – Уж при твоей-то внешности…
– Пропади она, внешность. Вот ты же меня не любишь?
Я затряс головой. Вовсе я не был в этом уверен, я ни в чем уже не был уверен, но она не обращала на меня внимания, продолжая: – И никто не любит. Почему? Загадка. Ладно, если бы из-за сыночка, так ведь никому про сыночка не говорю…
– Про сыночка?
– У меня сыночек есть. Три года. В Вологде.
И при этих словах так изменилось все её лицо, такой пролился свет из глаз, что я думать забыл про какую-то Кэтрин. Видел милую растрёпанную женщину, мать сыночка в Вологде, и понял, кажется, что, будь она такой всегда, отбоя не было бы от мужиков, желающих именно ею быть кормимыми и обстирываемыми. И только я собрался с духом, чтобы это ей сказать, как в дверь руководяще постучали.
***
Люся дунула на свечи, и мы остались в полной темноте.
– Живёт у мамы с папой, – прошептала она. – Карточку покажу. Очень хороший мальчик.
– Ххык-хгмм! – прорычало за дверью и снова постучало, да так директивно, что, будь я этой дверью, отпёрся бы сам собой. Подошёл ещё кто-то, стуча военными каблуками. Под дверью проступала ниточка света, прерываемая топчущимися сапогами.
– Нет, наверное, никого, – предположил несвежий, в возрасте тенорок.
– Невозможно, что нет, – недовольно сказал мокрый бас. – По храфику значится Белякова. Объязана находиться у койке.
– Может, в кино пошла? – продолжал предположения тенорок.
– Аха, второй час ночи. У койке она. С мужуком.
– Комендант, – прошептала Люся мне через стол, и я почувствовал на руке её горячие пальцы. – С ним дежурный по госпиталю.
– Белякова, откройте, пожалуйста! – призвал тенорок. – Вы спите?
– Фиг вам, – прошептала Люся.
– А мы сами с усами, – сказал бас. Хотелось за него откашляться. За дверью перезвоном пересыпались ключи – связка, видно, была преогромной – и начали по очереди тыкаться в скважину.
– Фиг вам всем, – прошептала Люся. – Я замок поменяла.
– С тобой не пропадёшь, – сказал я шёпотом.
– То-то… – палец лёг мне на губы. – А ты меня не любишь, дурачок…
– Ой, а что вы тут делаете, дяденьки? – пропел в коридоре знакомый голос.
– Сейчас выдаст, змея, – сказала Люся. – В окно не побоишься?
– В помещение проникаем, что ещё… – прохрипел озабоченно бас. – Иди куда шла, Хамаюнова.
– А зачем проникаете, Пётр Хлебыч? – по голосу Татьяны видна была улыбочка до ушей. Не миновать мне десантироваться из Кошкина дома. – Там ведь нет никого, а без хозяев нельзя. Если думаете, что плитку не выключили, так и плитки у девочек нет.
– Ты мне байки не пой, Хамаюнова. Вот он, храфик. По храфику Тындина, Бойко и Шарахвединова нынче дежурят, а Белякова объязана у койке находиться. Одна причём.
Ключи с неприятным хрустом въезжали в скважину и клацали, пробуя повернуться. По закону подлости может подойти ключ от другого замка…
– Очумели вы, Хлебыч, со своими проверками, – засмеялась Татьяна. – Белякова сегодня ушла на подмену. Не в очередь.
– Но? – недоверчиво рыкнул бас.
– Кажется, я видел её в отделении, – предположил тенорок, которому не очень нравилось участие в проверке. – Совершенно точно видел.
Ключ выехал из скважины, а следующий не въезжал. Бас прохрипел недовольно:
– Слушай, Хамаюнова, это что за Хлебыч? Дразнисся? Хлебович мое отчество, заруби на носу.
– Пойдёмте, Пётр Глебович, – сказал тенорок. – Все выяснили, с этой комнатой в порядке. Давайте заканчивать, мне надо в госпиталь.
– Надо им, надо, – бурчал, удаляясь, бас. – Потом у меня отдельную комнату требовать будут, матери-одиночки…
– Отбой, гладиолус, – сказала в дверь Татьяна и тоже ушла.
– Ну надо же! – удивилась Люся и чиркнула спичкой. – Такого удовольствия себя лишила Тигра. Не тебя ли пожалела, Серенький?
Снова пламень утвердился на свечах, снова стол осветился – разорённый, уже не праздничный, с пустыми стаканчиками.
– Что будем делать? – буднично спросила Люся. – Пойдёшь? Или останешься, раз уж Хлебыч не засек?
следующая глава →
← предыдущая глава