все главы
Вид у неё был раздосадованный.
– Я всё думала, – сказала она Любимову. – Думала, думала, думала, думала, – пожаловалась матери, распуская платок.
Тетя Хана прикусила пальцы. Эстер накинула ватник на вешалку, на него повесила платок, сняла овчинную безрукавку и осталась в синем тренировочном костюме и толстых белых носках. В полутьме опять была невозможно красива.
– Игрушечка, – прошептала тетя Хана.
Ни на кого не обращая внимания, Эстер прошла через залу и скрылась за дверью.
– Чего это с ней? – обеспокоился дядя Матвей.
Тетя Хана прислушалась.
– К себе пошла… шкаф открыла. Мотя, зачем она шкаф открыла?
– Пойти посмотреть?
– Сиди, ради бога.
Дом затих, даже канарейка умолкла. Через несколько минут снова скрипнула дверь, вошла Эстер. Теперь она была в брючках, в ярко-голубой ладной курточке, пуховый берет сидел чуть набекрень на упругих кудрях. Удивительно хороша была. В руке держала бордовый чемоданчик в никелевых уголках, с какими увольняются в запас солдаты.
– Можем ехать, – сказала она.
– Боже мой! – тетя Хана втиснула обе ручки под левую грудь. – Она уже готова! Никто не решил ничего, так она уже готова. Иди переоденься, доченька, вы поедете только завтра. Если мы тут все договоримся. Завтра, понимаешь?
Дядя Матвей откашлялся. Пробовал грозно, а вышло не очень.
– Я подожду, – согласилась Эстер.
Не поднимая глаз, она прошла к столу, но в свой угол забираться не стала, а присела на краешек крайнего стула. Завтра наступит так скоро, что не стоит снимать берет.
– Доченька, – тетя Хана чуть не плакала, – иди же переоденься, я тебя прошу.
– Зачем? – кротко ответила Эстер. – Я тут подожду.
Не подлежало сомнению, что на краешке крайнего стула она просидит весь вечер, и проведёт ночь, и не двинется с места вплоть до отъезда.
– Ну что ж, отлично, – сказал Любимов, потому что такой оборот не оставлял времени на обмозговывание вариантов; а ведь уже зашевелились варианты – не лучше ли приехать ей летом, не разумнее ли сначала подготовить всё, договориться с кем надо… – Тогда мы едем прямо сейчас. Как у вас тут вечером, автобусы на Минск проходят?
– Ой, да вы что, в самом деле! – совсем растерялась тетя Хана. – Вы ведь хотели побыть до нядзели, я ещё не угостила вас как следует!
– Тихха! – грохнул кулаком по ландшафтикам дядя Матвей. – Сейчас так сейчас, ото мужской разговор. Собирай чего надо в дорогу, а я схожу до Шлыкова, он свезет нас в Минск. Мне много чего должен, в пять секунд мобилизую.
Депутат районного совета и заведующий гаражом с грохотом отодвинул стул и зашагал к двери, вовсю скрипя половицами. И вообще производил столько шума, что всем стало ясно – начальник семьи решение принял. С порога обернулся:
– Ты это самое, Хана, собери мне баул. Я с ними поеду.
– Мотенька… зачем тебе у Минске баул?
– В самом деле, на кой мне у Минске баул? – Дядя выкатил на неё смородиновые глазки. – Я с ними в Новосибирск поеду.
– Мотя…
– Что Мотя? Не имеет права Мотя внуки навестить? У меня там двое внуки, а я их в глаза не видел!
– Да ты ж им как снег на голову…
– Я, может, к Соне должен подойти! – гремел в портьерах дядя Матвей. – Мне, может, поговорить с ней надо!
– Мама будет рада, – серьезно сказал Любимов.
– А насчёт как снег на голову, так я у них недолго буду! Дня три, и обратно!
– Сколько захотите, столько пробудете, – сказал Любимов.
– Ото ж родня! Сколько захочу, столько пробуду! – заключил дядя Матвей и скрылся, грохнув дверью.
***
Любимов уместил портфель рядом с дядиным баулом в разинутом багажнике «Москвича» и поздоровался за руку с должником Шлыковым, чрезвычайно похожим на дядю, только с богатой седой шевелюрой. Кузены сновали через двор с корзинками и коробками, и «Москвич» на глазах оседал, возводя фары к небу. Шлыков благодушно приговаривал:
– Пхай, пхай, он только с виду маненький, а входит немеряно!
Эстер давно сидела в машине, стиснув на коленях солдатский свой чемоданчик, а дяди всё не было, по телефону выбивал из гаражного начальства неделю за свой счет.
***
В ожидании Любимов прошёлся по улице Советской. Две бабушки на лавочке у ворот глядели на него с боязливым любопытством. Он знал теперь причину, но это его больше не трогало.
Баня на углу неслась на всех парах над голыми и неподвижными садами. Солнце опускалось к лесу, фиолетовой лентой окаймлявшему горизонт. Где-то за этим лесом лежит в тишине болото, отсюда его не видно, но оно существует, отныне и во веки веков.
Поле перед лесом залило дымкой, сквозь которую тускло, прерываясь складками холмов, желтел проселок, – на нём до первого дождя будут читаться их с дядей следы. А где-то в стороне от того проселка, в ржавой клетке из борон, угасает в сумерках звезда над его фамилией в удивительном написании на памятнике.
В роще, тёмным облаком клубящейся у края поля, тоже собираются сумерки, и муравьи закончили свой бег по цементному надгробию, и кольнула сквозь рубашку брусничная ветка. От рощи спускаются к реке сады и крыши Задрутья. Развалин церкви уже не видно, только берёза над ними сереет изогнутым ворсистым штрихом.
В самом низу вся эта тихая, в угасающих красках картина подчёркивается расплавленной лентою Друти, в которую перелился солнечный пламень уходящего дня, – и тем резче чернеет на ней головёшка моста.
Торочина отсюда видно быть не может, он укрылся за горизонтом, и я не знаю даже, в какой стороне лежит то место на земле, где я родился и где дожидаются моего посещения усопшие добрые старики.
***
Любимов посмотрел на часы. К самолёту успеть ещё можно, а с дядиным депутатским мандатом билеты, считай, обеспечены.
Вчера в это время я ехал в «Икарусе», полагая, что война закончилась в мае тысяча девятьсот сорок пятого года. Нет ещё суток, как я ступил на землю Березичей, по которой мама выплакала столько слез. Господи, нет ещё суток…
– Эй, чего ты там встал, Валер! – кричал от машины дядя Матвей. – Давай бегом, опоздаем!
Он вытаскивал из машины набившихся в неё детей, ставил их рядом с растрёпанной тетей Ханой, махал руками и кричал:
– Бегом, бегом, ещё насмотришься, сынок! Не в последний раз приехал!
← предыдущая глава