все главы
Бортмеханик обернулся и показал на носовой фонарь. В зыбкой глуби синела жилочка шоссе, пронзающая геометрический узор посёлка. Вертолёт накренился, описал полный круг и круто устремился вниз, где в отдалении от крайних домов белела в поле у шоссе полотняная буква Т. Однако над нею вертолёт завис, очень уж мал оказался лоскут приблизительно ровной земли, ограниченный с одной стороны кюветом, с остальных сторон оврагами.
На шоссе стоял «уазик», точно такой же, в каком мы приехали на аэродром, возле него придерживали от вихря фуражки три офицера. Вертолёт повисел, раздумывая, и всё-таки опустился на траву, сдув в овраг полотняную букву. Гром над нашими головами снизился до свиста и постепенно умолк. Настала изумительно тихая тишина.
Пошатываясь и цепляясь друг за друга, бригада что надо выползла из вертолёта на земную твердь, неправдоподобно неподвижную. Последним вышел командир экипажа. И тут же, словно за этим и прилетел, принялся кричать на встречающих лейтенантов:
– Пехота, вы где посадили меня? Тут полгектара ровных не наберётся!
– А куда тебе больше? – удивлялись встречающие лейтенанты. – Вроде весь поместился! Знаешь, сколько с полгектара картошки можно собрать?
– Какая картошка? При чем тут картошка? Где я разбегаться буду?
– Да ты истребитель, что ли? – удивлялись лейтенанты. – Куда тебе разбегаться?
– Пехота и есть, – горько сказал капитан. – Пехота с мотором.
И снова скрылся в своём вертолёте, к которому все относились без должного почитания. А мы поехали в Урагановку.
***
В поселковом центре, отмеченном школой с одной стороны и выводком магазинов с другой, машина наша свернула с шоссе и покатила по немощёной улице, распугивая гогочущих гусей. Из-за штакетных заборчиков на нас глазели целые семейства – не каждый день в посёлок нисходят с небес военные начальники.
Больница оказалась более похожей на парк, в котором затерялись голубенькие одноэтажные зданьица. Акации соединили над ними мелколиственные кроны, отчего на крышах, как и во дворе, лежала зеленоватая, в бисере солнечных точек тень.
Машину встречал у ворот очень худой, очень морщинистый, очень смуглый врач. Хоть был он выбрит и халат на нем хрустел от свежести, красные глаза выдавали, что побрился он и переоделся только к гостям, а до этого бог весть сколько работал без отдыха.
– Заждались вас… – говорил он каждому, кто выходил из машины, и сильно встряхивал руку. Заждались тут и меня, и майора, но тот снова влез в опустевшую машину и сказал: – Я на место аварии. Желаю удачи, товарищи.
И машина с майором уехала.
– Где пострадавшие? – спросил Зайков.
– Рентгенограмму делаем, – сказал морщинистый врач. – Раньше надо бы, но пока раздобыли плёнку, с плёнкой неважно у нас. Можем здесь подождать, сейчас их понесут из рентгенкабинета. С остальными ничего, с остальными я сам управился, но эти двое плохи…
– Кроме них, не было черепников? – спросил Виталий Максимович.
– Остальные полегче. Четыре перелома, вывихи там, ссадины, это всё мы уже обработали. Одиннадцать человек пострадало. Но вот эти двое… В наших условиях, боюсь, вы им мало чем сумеете помочь.
– Покажите ваши условия, – попросила Галина Николаевна.
– Ради бога. Пойдёмте тогда – прошу, вот сюда.
Он повёл нас по кирпичной дорожке. То есть по дорожке шли мы, а он гостеприимно шагал рядом по траве и говорил, размахивая жилистыми руками:
– Пишу, конечно, по инстанциям, только им как об стенку горох. В облздраве нынче установка на централизацию, на все один ответ – сложных везите в район! А до района сорок шесть километров! В центре области такие, как у нас один район! Два огромных совхоза на мне, народу в посёлке столько же, сколько в райцентре, а у меня возможностей – фурункул вскрыть. Ну, аппендицит ещё одолею, а что серьёзнее, так хоть заговаривай больного, чтоб до райцентра выдержал… Извините, коллеги, в сторонку. Как раз их несут.
И мы тоже сошли на траву, уступая дорожку пожилым санитарам. На первых носилках несли парня в солдатском белье. Голова его была забинтована сплошь, непроницаемым шлемом, только в щёлке горели налитые болью глаза. Бинты на затылке пропитались и пачкали подушку клюквенными мазками. Руками парень стискивал шесты носилок, стараясь смягчить рывки и качку, и на стоящих вдоль дорожки нас смотрел так, словно спрашивал, за что его наказали так жестоко. Когда мы встретились с ним взглядами, он замычал сквозь бинты и попробовал приподняться – я единственный был здесь его ровесником, наверное, хотел о чем-то попросить, – но его уже пронесли.
Тот, кто был на следующих носилках, с первого взгляда производил впечатление безнадёжного – даже на мой неискушённый взгляд. Руки и ноги его перемещались бессмысленно и плавно, пальцы судорожно вцеплялись во все, что попадалось в этих плавающих движениях, но тут же и отпускали, продолжая бесцельные поиски. Без сомнения, этот был уже «там». И я увидел, как переглянулись Зайков с Галиной Николаевной. Я замечал между реаниматорами этот быстрый перегляд: берём? Берём. Не подписываются бумаги, не берутся обязательства, но с этого перегляда больной «вообще» становится «их» больным, с вытекающими из этого изнурительными трудами, со всей мерой ответственности за чужую жизнь. И не только моральной.
Черноволосая голова солдата моталась по подушке в такт шагам санитаров, он ничего не видел и был ко всему безразличен. На черных раздутых губах пузырилась розоватая пена, глаза почти заплыли от чернильных синяков, да и все лицо состояло у него из опухолей и кровоподтёков.
– Бедные матери, – сказала Галина Николаевна.
– Как это произошло, коллега? – спросил Виталий Максимович.
– Чья-то глупость, как всегда, – пожал плечами морщинистый врач. – Перевернулись на ровном месте, можно сказать… ну, не такое уж ровное, но там никто до них не переворачивался. Подробностей не знаю, ехали ребята на каком-то большом грузовике, что-то там с аппаратурой…
– Кунг, – вырвалось у меня. Галина Николаевна подхватила: – Слышите, Михал Андреич, кунг! Ваш танк тут совершенно ни при чем.
– Возможно, не знаю, – сказал морщинистый врач. – Один из парнишек шофёр, другой находился в фургоне. И как будто бы корова, что ли, через дорогу пошла, так говорили. Ну, они левее взяли, а тут из поворота на них наш грузовик, совхозный. Растерялся солдатик, наверно, через кювет махнул. Уж не знаю, сколько раз они там могли перевернуться с откоса. Там балочка довольно глубокая.
– Почему их двое? – спросил Зайков. – С машиной должен быть сопровождающий.
– Был, лейтенант. Выпрыгнуть успел, растяжением голеностопа отделался.
– А как совхозный грузовик?
– Там, слава богу, водитель оказался старый, опытный. Увидел, что на них военная машина прёт, вывернул в другую сторону. Врезался в кручу, народ из кузова повывалил, зато все живы и машина цела. Прошу, коллеги, в нашу хирургию, вы такую, наверно, давненько не видывали.
***
Следом за носилками мы вошли в голубенький коридор. Двери всех палат были настежь, больные нас разглядывали с вполне здоровым любопытством. На одной из дверей была табличка «Операционная», при нашем приближении распахнулась как бы сама собой. Из-за неё выглядывала нянечка.
– Та-ак… – протянул на пороге Виталий Максимович.
Операционная была чуланчиком об одном замазанном белилами оконце. С потолка свисала на шнуре голая двухсотсвечовая лампа. Свет кое-как отражался в остатках хрома на стареньком операционном столе. Покоробленная клеёнка в пятнах делала его похожим на дыбу. В углу тулился наркозный аппарат, оформленный в монументальной эстетике пятидесятых годов. Больше ничего в операционной не было.
– Фурункулы, карбункулы, флегмоны… – пробормотал морщинистый врач. – А был, говорили, неплохим хирургом. Инструментарий вы, надеюсь, взяли?
– Мы всегда его берём, – сказала Татьяна.
– А то у меня два скальпеля осталось. – вздохнул морщинистый врач. – Централизация…
Принесли из рентгеновского кабинета ещё влажные снимки. Вечная загадка для меня – что они видят в этих мутных разводах и тенях?
– Этот, мне кажется, ничего, – говорил Виталий Максимович, разглядывая на лампу темноглазый ухмыляющийся череп. – Разве что ушибы сильные, но ничего опасного не вижу. Обойдётся без трепанации. Это тот, кого первым несли?
– Тот, – подтвердил морщинистый врач. – Он и есть шофёр, у второго голова поменьше.
– У второго и дела похуже, – бормотал под нос Виталий Максимович. – Трещины, вот и вот. Видите? Этого придётся оперировать, и чем скорее, тем лучше. Долго ждать он не будет. Здесь хотя бы черепную коробку подлатаем, остальное в госпитале. Тут одна челюсть чего стоит…
– Это который был в фургоне, – сказал морщинистый врач. – Как начал грузовик вращаться, всю аппаратуру с мест повырывало, парень в шаровую мельницу попал. А челюсть – это какой-то крючок вошёл ему под подбородок и дёрнул. И ведь что удивительно, челюсть сломана в двух местах, а зубы до единого целы!
– Да, любопытно, – сказал Виталий Максимович. – Но челюсть не моя епархия, на челюсть у нас свои специалисты.
– А я бы все подряд чинил, – снова вздохнул морщинистый врач.
Тем временем нянечки втащили стеклянный столик, на котором Галина Николаевна с Татьяной принялись раскладывать свои стерильные свёртки.
– Сергей, займись наркозом, – приказал Зайков.
Я сбегал к месту нашей выгрузки и принёс баллон, который только назывался малым, а вес имел будь здоров, заодно с ним сумку с ключами и требухой. Развернув наркозный реликт к себе задней стенкой, куда полагалось вставлять баллоны с газами, я тут же и увидел, что дело швах.
– Михаил Андреевич! – заорал я от неожиданности. — Не подходит!
– Что не подходит?
– Здесь штуцера не такие какие-то.
– Это как?
– Другая резьба…
Свирепо сопя, Зайков отпихнул меня и сам принялся лязгать ключами, хотя с первого взгляда было видно, что для этих ископаемых штуцеров наши гайки велики.
– Посмотри в запасе!
– Нет у нас таких гаек, Михал Андреич, и не было никогда. Тут другой стандарт…
Зайков ругнулся так, что сама тётя Пана им осталась бы довольна.
– Всех поздравляю, дорогие коллеги! – поднялся он с корточек. – Аппарат для наркоза есть, газ для наркоза есть, а наркоза не будет!
– Миша, ты шутишь? – обернулся от своего портфеля Виталий Максимович.
– Веселюсь. Гаечка тут не того размера. Тьфу!
– Что, и ничего невозможно сделать? – посмотрел на меня Виталий Максимович. Я сквозь землю готов был провалиться. Поняв это, он потерял ко мне, ставшему бесполезным, всяческий интерес.
– Может, ребята, эфиром его загрузите?
Зайков с Галиной Николаевной переглянулись. Она сказала: – Тяжёлый слишком. Боюсь, после эфира мы его не выведем. И с целым-то черепом эфир не всегда переносят…
– Хорошо, что будем делать? Решайте быстрей, реаниматоры. Вечно что-нибудь с вашими гаечками…
– Только везти, – сказал Зайков.
– Больше ничего не придумаешь.
– Может, в райцентр? – сказал морщинистый врач. – Дорога ремонтируется, правда, но часа за два…
– А до госпиталя три часа с небольшим, – сказала Галина Николаевна. – Зато наверняка.
– А вы его продержите три часа? – спросил Виталий Максимович.
– Где два, там и три. – Галина Николаевна принялась укладывать по биксам свёртки. – Все равно ему деваться некуда, и нам деваться некуда. Будем держать.
Я бы мог предложить ещё один выход. Окажись поблизости токарный станок, а к нему подходящая заготовка и подходящий резец, я бы в полчаса выточил гайку. Но в этом сундуке, состарившемся без употребления, могла оказаться ещё какая-нибудь неожиданность, да не одна. А у реаниматоров будет украдено время, которое они уже начали отсчитывать, как собственный жизненный срок.
***
К вертолёту мы подъехали санитарным автобусом, в котором, подвешенные в два яруса на специальных петлях, раскачивались носилки с ранеными. По мере нашей выгрузки лицо у бортмеханика все более вытягивалось.
– Командёр! – крикнул он в дверь вертолёт а. – Глянь, сколько их развелось!
Это ещё с нами не было майора-следователя, который застрял на расследовании.
Вечерний ветер шевелил травостой вокруг вертолёта, покачивал лопасти. Ветер шёл с недалёких гор, темнеющих на востоке, нёс в себе запахи зверобоя и снега.
С погрузкой в вертолёт вышла морока. Бочка выпятила свой яичный бок прямо против дверного проёма, носилки не желали пролезать по извилистому пути. Уж и лётчики изнутри помогали, и мы пихали снаружи по-всякому – напрасно. Пришлось того, который без сознания, припеленать к носилкам простынями и протиснуть мимо бочки, повернув на девяносто градусов. Ну а в носовой части носилки превосходно поместились на полу.
Другого, с обмотанной головой, мы с Зайковым внесли на руках – опять он мычал мне что-то, хлопал по плечу, – а следом отдельно втиснули носилки, на которые его и уложили.
Закончив возню, мы, запыхавшиеся, расселись по лавочкам и приготовились взлетать. Командир мрачно сказал со своего насеста: – Все засунулись?
– Все. Можно ехать, – сказал Виталий Максимович, старший здесь по званию.
– С такой нагрузкой не поднимемся, – сказал командир.
– Гарантия, – поддакнул бортмеханик.
– Как это не поднимемся? – удивился Виталий Максимович. – У вас приказ, товарищ капитан.
– Так точно, – сказал капитан. – Попробуем подняться на приказе.
И винт начал неторопливо раскручиваться, чиркая лопастями по низкому, налитому блещущей алостью солнцу.
Вращение винта убыстрялось, и вот он уже ревел над нами и бешено тащил к земле воздушный столб, словно задался целью обрушить это позлащённое закатом небо. Вертолёт приподнимался и снова оседал. Было видно в носовой фонарь, как колотится вокруг него и припадает к земле трава. Бортмеханик страдал, злобно глядя на нас. И вот грохот уменьшился, винт замедлил кружение и плавно остановился.
– Таким макаром, – сказал командир экипажа. – Одного приказа маловато, товарищ полковник. Давайте меры принимать.
Все снова вылезли из гулкого вертолётного чрева в степную тишину. Санитарный автобус стоял на шоссе, к нему уже пристроилась гирлянда любопытных частников и грузовиков.
– Решайте сами, кого оставлять, – сказал командир. – До города отсюда езды часов восемь. На машине к утру будете дома.
– Как бы нас не прибавилось, – заметил Зайков. – Кажется, майор.
В самом деле, к гирлянде на шоссе подкатил армейский «уазик», из него задом выбрался в самом деле наш майор. За ним вышли ещё двое офицеров – один щупленький, с петушиной осанкой, другой представительнее, но в одном сапоге. Второй сапог он нёс в руке.
Поддерживая с обеих сторон разутого товарища, офицеры перебрались через кювет и направились к нам. А я отступил и задом-задом допятился до вертолёта, и влез в него, не имея укрытия в чистом поле, и дальнейшие события наблюдал в уголок иллюминатора, потому что те двое офицеров были капитан Великанов и лейтенант Гена Белоконь. Вот уж кого не чаял я здесь увидеть.
– Уж мы не чаяли вас застать! – майор снял фуражку и промокнул платком лысину. – Наладились с лейтенантом на машине ехать!
– И ехайте, чего переналаживаться, – сказал бортмеханик. – Без вас тут движок надрываем!
– Да мне и не к спеху, – согласился майор. – Только товарищ лейтенант чего-то жалуется на ногу.
– Сустав распухает, болит, – подтвердил Гена. Он был очень бледен и безостановочно перебирал губами. – Горит нога…
– Как и положено при растяжении, – сказал Зайков. – Ну-ка, покажите.
Присев, он поставил Генину ногу себе на колено и осмотрел повязку, крепко щупая голеностоп. Гена вскрикивал.
– Сделано все правильно, – поднялся Зайков, – госпиталь вам не поможет. Даже ехать на машине не обязательно, лучше вернуться и где-нибудь лечь.
– А вдруг там трещина?
– Сделайте в больнице снимок. Там замечательный врач, можете ему довериться.
– У меня брат хирург, я ему доверяюсь. Майор Белоконь, вы должны его знать.
– Ну как же. Я и смотрю, кого-то напоминаете. Вот как брат хирурга вы и поймите обстановку – машина перегружена, а мы тут не знаем, кто лишний и кого оставить. Раненые ждать не могут.
– Он тоже раненый, – заговорил капитан Великанов, дотоле оценивавший ситуацию. – Если кого оставлять, только не его. Пожалуй, и я с вами полечу.
Бортмеханик расхохотался, как оперный дьявол:
– Во дают начальники! Да пусть они сами летят, командёр, мы с вами цветочки останемся нюхать!
Командир усмехался. Майор сказал:
– Зря торопитесь, капитан Великанов, вам в штабе округа не помогут. Это дело я другому следователю не отдам. А вам ответственность гарантирую в полном объёме. Если просто по штабу соскучились, поедемте со мной в машине, всё веселее будет.
– Я сам решу, с кем ехать, – бросил капитан Великанов. – Пострадавшие – мои люди, я и должен их сопровождать. Занимайте место, лейтенант Белоконь.
Гена захромал к вертолёту, а за ним, высоко держа головку в фуражке с высокой тульёй, последовал капитан Великанов. Командир вертолёта продолжал саркастически усмехаться, ничему уже не удивляясь. Второй пилот развёл руками, бортмеханик делал ртом рыбьи круглешочки. Все запуталось.
Слава богу, любой узел в армии разрубается приказом старшего по званию.
– Миша, я тебе припомню ту гаечку, – сказал Виталий Максимович. – Значит, так, товарищи. Чем без толку препираться, действуем методом исключения. Начнём с меня. В дороге я абсолютно не нужен, в госпитале есть дежурный нейрохирург, прооперирует без меня. Кто ещё не нужен?
– Больные тяжёлые, – сказал Зайков. – Работы с ними на нас с Галиной Николаевной обоих. И без Тани не обойдёмся. На Сергее баллоны с газами.
– Шестеро, – загибал пальцы командир экипажа. – И которые подсели, двое. Не подымемся, товарищ полковник.
– Слейте бензин из бочки, – сказал Зайков.
– Да вы что, отцы-доктора! – бортмеханик обрел дар речи. – Полтонны бензина сливать!
– Сливай к чертям, дядя Толя, – кротко сказал командир экипажа. – Но если опять не подымемся, тогда придётся оставаться нам. А доктора пускай сами летят.
***
Навзрыд проклиная некоего Тарасовича, сосватавшего им на голову медицину, бортмеханик полез за шлангом. В тот же миг, сверхъестественным образом учуяв поживу, снялась с дороги стая частников с пустыми канистрами в клювах.
Влезши в вертолёт, мои бывшие командиры меня не заметили. И не могли заметить, ибо я забился за бочку в самом дальнем от них углу. Я только слышал, как уселся, постанывая, Гена, как деревянненько стукнулся об лавку капитан.
– Не жмурься, Белоконь, – сказал капитан Великанов. – Не жмурься и не отворачивайся, смотри на свою работу. И черт тебя дёрнул…
– Но вы же сами приказали, товарищ капитан, – простонал Гена.
– Забудь. Приказал я или нет, тебе от этого легче не будет. Главное – его уговорить, чтоб на себя все взял. Не уговоришь – пожалеешь, что выпрыгнул. Понял меня?
Гена опять застонал. Снаружи препирались, кого оставить. Я сидел за бочкой и ругал себя за малодушие. Спрятался, как пацан. Чего испугался? Пока я прикомандирован к госпиталю, я подчиняюсь только госпитальному начальству, с ротой связи мы друг для друга просто не существуем.
– Шинкаренко, живой? – окликнул капитан негромко.
Тот, что с забинтованной башкой, при этих словах сомкнул пятки, и я не сразу даже понял, что это отвлечённое существо на носилках оказалось ефрейтором Шинкаренко. Кто же тогда второй?
– Потолкуй с ним сейчас, Белоконь, – посоветовал капитан Великанов, – покуда майор за него не взялся. Потом сам бог тебе не поможет.
– Я пропал, я пропал, – бормотал однообразно Гена.
Он мало годился сейчас толковать с кем бы то ни было.
В вертолёт влез за шлангом матерящийся бортмеханик, началась возня с бензином, и вопрос у бывших моих командиров отпал сам собой. А я вспоминал и никак не мог припомнить лица второго раненого, который оказался в мельнице. У него не было лица, был сплошной распухший кровоподтёк. И вдруг сообразил, что перевернулся ведь кунг номер восемь, где командиром лейтенант Белоконь, а водителем ефрейтор Шинкаренко. А первым номером в расчёте состоит тишайший младший сержант Машечкин. Всего же в расчёте кунга два номера. Второй – рядовой Новиков, то есть я. Но если я сижу за бочкой, размышлял я, если мои руки-ноги целы и череп не пробит аппаратурой, то без сознания лежит тишайший Машечкин.
В тот момент до меня ещё не доходило, что если бы не госпиталь, ехал бы и я сегодняшним утром на учения в одном с Машечкиным фургоне.
следующая глава →
← предыдущая глава