все главы
От этого разговора Кирилл Валерьянович устал больше, чем от всего сегодняшнего длинного дня. Был, можно сказать, даже несколько рад, когда она ушла.
Теперь лежал в темноте, пахнущей Дашей, и словно разными долями мозга обдумывал услышанное – одновременно и по-разному.
С одной стороны, глуповатым увиделось своё удивление нравами нового поколения. Что с того, что юных любовников тянет в суровую область осенней охоты по водоплавающим? Ты-то сам в каких горах и каких палатках только спальник с девятнадцатилетней тогда девицей, с будущей мамой Вареньки не делил?
В другой же части полусонного сознания шла, в то же время и параллельно, другая работа. Допустим, Даша не преувеличивает. Возможно такое? Да. Может ли этот Богдан, загнанный страстью в тупик, решиться на …? Может. В любой ситуации разумнее всего предполагать наихудшее завершение. Ошибёшься – итог тебя вознаградит, а не накажет. Тем более – кот…
Кирилл Валерьянович заворочался, задышал. Гибель Льва, казавшаяся нелепой и просто обидной, вдруг предстала знамением. Найди-ка удобнее место, чем остров-крепость на разливах. И времени удобнее не найдёшь, чем канонада на утренней зорьке. Оружие под рукой, боеприпасов никто не считает. В озёрном иле никакое следствие не отыщет труп. А и отыщет – мало ли злосчастных охотников накопилось в разливах? А правильный всплывёт – есть на кого направить следствие…
Кирилл Валерьянович сел и помотал головой, разгоняя сон. Бред, конечно. Полный бред.
До зорьки – он посмотрел на фосфорные стрелки – два с небольшим часа, ложиться смысла нет, проспишь. Есть смысл пройтись, развеяться, на ветерке посидеть. Отоспаться можно после пролёта.
***
Против своего же разумного плана, Кирилл Валерьянович не удалился на прогулку, а принялся демонтировать свой лагерь. Беззвучно сложил кухонные принадлежности и карбидную лампу в особый короб, скатал спальник, опустил и собрал палатку. Скоро на столе стояла увязанная пирамида – внизу рюкзак, на нем пара вьюков. Патронташем Кирилл Валерьянович опоясался, ружьё повесил на шею. Готов.
***
Чужая палатка безмолвно серела на косогоре, исчерченном резкими тенями полнолуния. Рядом вытянулся тёмный предмет. Спальник Богдана, должно быть. Ступая по возможности бесшумно, стараясь не кряхтеть под немалым грузом, Кирилл Валерьянович миновал становище чужаков. В спине было жжение, будто мог в неё хлестнуть из палатки ружейный пламень. Сам качал головой – надо же так себя накрутить. Уходишь, и уходи, что такого. Ночь без сна, больше ничего.
***
Стараясь поменьше трещать, пролез Кирилл Валерьянович сквозь чащобу и вышел к мосткам. И встал как вкопанный, потому что на мостках, свесив ноги к воде, сидел человек в белой пуховой куртке, подбрасывал спичечный коробок.
– Богдан? – окликнул он, оставаясь в отдалении.
– Не угадали, – отозвался человек. – Я Борис. Поздновато для моциона, нет?
Игнорируя праздный вопрос, Кирилл Валерьянович издали осматривал лодки. Его, голубая стеклопластиковая, была на месте. Рядом заметно погрузилась в мелкую волну деревянная лодка, обшарпанная. Шельма Саша, новенькому всегда подсунет с течью. Третьей лодки не было у мостков.
– Вы-то сами чего не спите? – спросил он неприязненно. Вся эта компания была ему уже неприятна.
– Да вот размышляю. То ли вдогонку плыть. Или дождаться? Могут ведь вернуться, правда?
– Вы о ком?
– Дашка, дрянь, уплыла кататься с Богданом. На ночь глядя. Если не удрала совсем.
– Даша – с Богданом?
– Никому нет веры, – грустно сказал сидящий. – Если родному брату нет, чего от девчонки ждать…
– Вы что-то не то говорите. Вашего Богдана Даша терпеть не может. Боится даже.
– Вам-то откуда известно?
– Сама сказала.
– Сама? Что-то вы крутите, уважаемый.
– Два часа назад. В моей палатке.
– И к вам таскалась, значит? Вот же дрянь, – сокрушённо качал головой сидящий, поигрывая коробком. – Придётся её выключить.
– Выключить? Что вы имеете в виду
– А вот это, – и безобидный, пламенно любимый Борька рубанул ребром ладони каратиста по мосткам. Крякнула доска, из перелома вылетели щепки и долго кувыркались в воздухе, пока не булькнули по воде. – Смерть мгновенная, без мучений. А братец вздумает заступаться, его из дробовика. Один ведь черт посадят – что за двоих, что за одну. Я так рассуждаю.
Ни слова более не произнеся, Кирилл Валерьянович обогнул широченную, лунную, в пухлых подушечках спину, и задом приблизился к своей лодке. Присел на корточки, сгрузил вьюки на мостки – одной левой рукой, – и начал распутывать цепь.
– Это зачем, дяденька? – спросил Борис и поднял ногу на мостки, намереваясь подняться. – Лодку не трогайте, пожалуйста, она мне нужна. На дырявой не догоню…
– Сидеть! – рявкнул Кирилл Валерьянович, направляя на него ружье. Свободной рукой он продолжал раздёргивать звенья, но и сквозь их лязг слышен щелчок предохранителя. – Сидеть, щенок! Иначе ляжешь!
– Ой, страшно-то как, – Борис снова свесил обе ноги к воде. – Нет, я все-таки повешусь в тридцать три. Вы не оставляете другого выхода. – Он даже руки меж колен сложил, как пай-мальчик. – Не могу я жить в вашем маразме.
– Дегенераты чёртовы… – бормотал на это Кирилл Валерьянович. Рюкзак, палатка и спальник шмякались поочерёдно в лодку. – Моральные уроды… Ничего святого за душой.
Не отводя стволов, он задом сполз в лодку и задом же, перехватывая борт рукой, полез на среднюю банку. Лодка раскачивалась на ртутной воде, отплывая,
– Эй, дяденька! – донеслось с мостков. – Проверь штаны – не намочил? Ружьё наставил. Чему ты учишь подрастающее поколение?
И покатился над водой полнозвучный, долгий, замечательного здоровья гогот. Таким в кинотеатрах гогочут задние ряды, в самые чувствительные моменты мелодрам. Как же хотелось Кириллу Валерьяновичу пустить туда заряд!
***
С треском и чавканьем выломился он из камышей на черную гладь, усеянную блёстками от луны. Вставил в уключины весла, сделал свирепый гребок и над самым ухом услышал:
– Куда вы, Кирилл?
В редкой щёточке осоки, на которую он правил, светлела лодка. В ней сутулился знакомый громадный бушлат, и кудри поблёскивали, и широкие баки… Кирилл Валерьянович не успел отвернуть, как его лодка гулко стукнулась носом в борт, и накренилась. И будто приварилась к другой лодке, схваченная крепкой рукой. Из-за бушлата выглянула Дашина головка, светлая и взлохмаченная, и голое плечо, на которое она тянула полу.
– Уплываете всё-таки? – сказала она, почему-то без удивления. – Уплываете…
– Ничего подобного, – сердито отвечал Кирилл Валерьянович. – Я за егерем. Не вижу другого способа вам помочь.
– Егерь? Чем егерь-то поможет?
– Ружья отберёт, по крайней мере. А то и шуганёт вас с разливов.
– Дашок, а почему нам нужно помогать? – осведомился близнец. – С чем мы не справляемся?
– Это наши с Кириллом дела, – отмахнулась Даша. – Но вы с вещами… за егерем. Не бежите ли?
– Вы мне всю охоту испоганили, вот зачем вещи! – сказал Кирилл Валерьянович. –. Отпустите лодку!
– Отпусти его, Боря, пусть бежит, – попросила она.
– Боря? – тупо сказал Кирилл Валерьянович. – Боря сидит на причале…
– Ни в коем случае. Я здесь сижу, и мне неплохо, – усмехнулся этот Боря. Или Богдан. Дьявол их разберёт, только этот лодку не отпускал. – Вы уж объясните, Кирилл, что случилось. Чем мы охоту испортили, зачем уезжать? Хорошо посидели вчера. Из-за кота, что ли?
– Даня кого угодно достанет своими шуточками, – сказала Даша.
– Шуточками? – взбеленился Кирилл Валерьянович. – Это ты называешь шуточками? Идиоты сопливые! Я только что чуть не пристрелил шутника! Отпустите лодку!
– Все понятно, – миролюбиво сказал невесть кто. – Даньке уши надеру, не сомневайтесь. Я старше. А вы возвращайтесь, Кирилл, ей-богу. Мы сами переедем на другой островок, вон их сколько.
– Отпусти его, Боря, пусть удирает, – повторила Даша. – Вы ведь так и не придумали, умный Кирилл Валерьянович, чем нам помочь.
– Не о чем тут больше думать, – пробормотал сквозь зубы Кирилл Валерьянович, отодрал от борта чужие пальцы и с силой отпихнулся от чужой лодки сам.
Налёг на вёсла, сделал громкий гребок, другой и третий, но все-таки услышал над водою Дашин голос. В нём не было упрёка, ни издёвки, только удивление, что взрослый человек не догадался до простой вещи:
– С Даней поговорить надо было. Его ведь вовсе некому выслушать.
***
Он грёб и грёб, из всей своей немалой силы, плеском и скрипом уключин заглушая, что она ещё могла бы крикнуть вслед беглецу. Да что и сам он знал не хуже её. Он эгоист, он стареющий сластолюбец, он трус, не желающий впутываться в чужие трагедии.
Как ты сказала – трус? Это уж слишком. И он бросил весла. Пусть скажет сама, в полный голос. Есть вещи, непереносимые для мужчин. Он вернётся и сможет доказать!
Лодка продолжала скользить в тишине, ничем не нарушаемой. Впрочем, в той стороне, где он оставил их, звуки стали понемногу проявляться. О чем-то спрашивал мужской голос, а девичий что-то ему объяснял, спокойно и как будто весело. Вот стукнули уключины, плеснули весла, погружаясь, и Даша сказала – на этот раз звонко, чтобы быть услышанной далеко:
– Чего вы там притаились? Прощайте, раз уехали! Дочери привет!
Он чувствовал, как густо и тяжело краснеет, но с места не тронулся. Выдавать себя не хотелось. Сидел и слушал, считал гребки, которые кругло и влажно нанизывались на журчание воды под килем, и становились тише, удаляясь. Вот захрустели камыши, впуская их лодку в бухточку. Вот они вернулись, на несколько дней к себе домой.
А ему куда?
***
Кирилл Валерьянович мерно грёб к юго-восточному берегу, к конторе охотхозяйства. Звезды начали тускнеть, близилось время рассвета. Самый сонный, самый безмятежный час на разливах. Остров, бывший совладением его и Льва, уменьшался перед ним, вырезанный из черной бумаги, и терял очертания.
Слева в этом тающем контуре, у самого основания теплилась красная точка. Он смотрел на неё, дружелюбно мигающую во мраке, и размышлял о том, что обнаружил в себе в последние несколько странных часов. Он, легко сходящийся с ровесниками, независимо от их положения, он, всегда спокойно сдержанный со старшими и в меру почтительный с руководством, он не сумел ужиться с молодыми парнями и милой девочкой. Причина – не смог их понять. И никогда не сможет, наверное. Они другие.
Варенька тоже другая, но Варенька – своя кровь. Рано или поздно семейные заботы прикатят яблоко назад под родительскую крону, общий язык восстановится. А с этими… Да и у этих будет то же самое, пытался утешить себя Кирилл Валерьянович.
Красная же точка тем временем росла, хотя ей полагалось с расстоянием уменьшаться. Вот превратилась в пляшущий клубочек, от которого отрывались и взлетали в ночь живые ленточки.
Кирилл Валерьянович хмурился, пытаясь понять происхождение этой иллюзии. И внезапно понял.
Тихо взвыв, он крутанул на месте лодку и погнал её назад, к острову. Погнал изо всей мощи взрослого мужчины, умноженной осознанием ужаса, что разворачивался сейчас за его спиной. Он знал, что происходит, а чтобы не видеть дальнейшее, лучше не оборачиваться. Проклятый Данечка не спроста поигрывал там, на мостках, спичечным коробком!
Просто, страшно и окончательно придумал он разрешить свой треугольник. Сухой камыш горит порохом, и ветер хороший! Никто живым не выберется из крепости-костра. Сволочь Даня, Льва он лёгкой смертью наградил… Со стоном Кирилл Валерьянович вытягивал весла гребками из вязкой воды – надо успеть, нельзя не успеть! – и видел затылком с совершенной отчётливостью, как пляшущий клубок огня расходится понизу жирной полосой, и как взвиваются из этой полосы полотнища, и идут подниматься и шириться, забирая в кольцо весь остров – неожиданно маленький, накрываемый флагами пламени чуть ли не целиком. Успеть! Нельзя не успеть! Ведь занялось со стороны бухточки, теперь уже их лодки горят, теперь только он может их вывезти, пока не стало окончательно поздно. С нечеловеческой силой вытягивал он гнущиеся весла из слишком вязкой воды.
Однако же ночь перед ним, и вода перед ним, и проносящиеся мимо снопы камыша – всё оставалось по-прежнему темным, едва выделяясь в предрассветных сумерках. Почему?
Не прекращая грести, он повернулся, готовый обжечь взгляд о пламя. Но никакого пламени не было. Ночь в той стороне оставалась бархатна и темна, как повсюду кругом. Тогда он бросил весла и повернулся на скамье совсем.
Глазок огня мерцал по-прежнему, только теперь в стороне от его острова.
Кирилл Валерьянович смотрел, как мигает он над темной водой, и понимал, что это просто костерок, разведённый к утреннему чаю на другом, отдалённом острове. В момент испуга он просто просвечивал из своего далека сквозь камышовую заросль у его бухточки…
Долго сидел Кирилл Валерьянович. Тихо несло его лодку, возвращало к острову утренним ветерком. Вот первая утка просвистела в поднебесье крыльями. Светало, оказывается. И загремела зорька, осыпая его дробью и птичьим пером, и отгремела зорька. А он сидел в своей лодке и упорно обдумывал мерзкую мысль о трусости, возвращаясь помалу к месту своего отплытия.