все главы
И как-то вечером понял Осип, что край. Сил нет терпеть безлюдья, мучившего злее, чем некогда голод или жажда. Решился опять вылезти на божий свет. И вылез.
В длинном пустом коридоре второго этажа даже мухи не летали в люминесцентном воздухе. Как не вспомнить тут было вечера в отечестве! В эту пору там пересменка в кино, одни идут к Дому культуры, другие обратно, в переулках топко и зги не видать, а весело же! Народ лузгает семечки, перекликается, кто-то шарит в грязи влипший полуботинок и выражается от всего сердца, да таким винтом, что заслушаешься. А тут – пустыня.
***
Осип плыл мимо дверей, прислушиваясь. По позднему времени тишина в коридоре могильная, пошуршивают одни лишь его собственные, остаточные шаги, да плащ еле слышно похрустывает. Для полной бесплотности тоже время требуется…
Как вдруг потянуло табачным дымком. У Осипа, записного курца, затрепетали ноздри. Повёл он себя носом вдоль полированных дверей. Остановился около той, из скважины которой веяла чарующая струйка.
Волнуясь, Осип деликатно постучал – но звука никакого не произошло. Тогда он поддёрнул отпускные габардиновые брюки, прибрал под кепку серые вихры и шагнул прямо в дверь. Это-то получалось легко.
Однако комната за дверью оказалась пуста. То есть стояли в ней столы с пишущими машинками, на подоконнике аквариум, а в нем, в подсвеченной воде, переливались цветные рыбёшки. Но людей не было.
Табачный дух между тем усилился. Осип осмотрелся. В обшитой деревом стене слева имелась ещё одна дверь, с таблицей на ней:
Заведующий отделом
кибернетического разума
член-корреспондент АН СССР
Холмогоров Ефим Трофимович
Осип поскрёб кепочку – опять заведующий, бляха-муха. Начальники злобноваты обычно, иначе на посты не выбиваются. Он и прежде-то без надобности на глаза начальству не лез, а тут как назло… Но столь приманчиво веяло табачком, что – эх, была не была, решился Осип. Подвигал по ковру подошвами, отхлопал кирпичную пыльцу с плаща, руки оглядел. Под ногтями черно, да шут с ним, не свататься…
Взялся Осип по памяти за дверную ручку, а взаимодействия нет. Ругнулся про себя, вошёл по-новому, насквозь. У порога покашлял.
– Вечер добрый, хозяин. Не помешаю?
В сумеречном громадном кабинете горела только зелёная лампа на столе. Неяркий свет её высвечивал редкие сивые волосы, руку, в которой приплясывал карандаш, и другую, подпиравшую морщинистую щёку. Хозяин кабинета мельком глянул на Осипа и продолжал писать.
– Уже помешали, – сказал он. – Не стойте в дверях. Из АХО?
– Сам по себе я, – уклончиво ответил Осип и сделал шаг. – Мимо иду, слышу – табачком потягивает…
– Угощайтесь, – Ефим Трофимович двинул к нему сигаретную пачку.
– Благодарствую. Некурящий я теперь.
– А вошли зачем?
– Так… перемолвиться.
Ефим Трофимович положил карандаш, снял круглые железные очки и растёр переносицу. Перемолвитьсяк нему заглядывали редко, но чтобы ещё незнакомцы, да ещё по ночам — никогда.
– Ну, если есть о чем… Садитесь, вот кресло.
Осип приблизился и чинно сел, стараясь не утопать в обширной коже. Ефим Трофимович разглядывал его, вертя очки в бледных пальцах, краплёных стариковской горчицей.
– Вы очевидно не институтский. Кто таков, почему так поздно? Знаете, что вас здесь могут задержать?
– Уж пробовали, – вздохнул Осип. – Только неудачно.
– Почему же?
– Не могу знать, – сказал Осип. – Не ухватываюсь я.
Ефим Трофимович снова надел очки, посмотрел на Осипа в стёкла, потом поверх.
– Интересно. Не тот ли вы фантом?
– Это кто? – не понял Осип.
– Сотрудникам из стенок – не вы ли показываетесь?
Осип уныло кивнул. Сгорбился, руки держал на коленках, вбок глядел.
– Теперь ко мне, значит, – сказал Ефим Трофимович. – Хотя сами должны понимать, что являться из стенки – в высшей степени несерьёзно. Даже если такое для вас возможно.
Осип виновато пожал плечами:
– Иначе не получается же. Совсем не говорить, что ли? Я с вашими по-доброму хотел, а они пугаются, соображать перестают. Кто и звереет. А если не являться – как им объяснишь, что оно невозможно, конечно, да только до поры до времени…
И оба грустно помолчали.
– Дайте-ка руку, видение, – сказал Ефим Трофимович.
Осип обтёр ладонь об полу, протянул через стол. Ефим Трофимович пожал. Ясное дело, пальцы сомкнулись в пустой кулак. Осип руку убрал и совсем отвернулся.
– Как же это вас угораздило, голубчик? – услыхал он, и неожиданно для себя разрыдался. Горько, с захлёбом и обильной слезою, аж из носу потекло. Спасаясь в платок, краем глаза увидел Осип, что этот человек лишь качает головой, а на его лице нет ни испуга, ни отвращения, одно сочувствие.
– Будет, будет вам, мужчина, – говорил Ефим Трофимович, пока гость сотрясался в рыданиях и плавал сквозь кресло. – Мужчинам терпеть положено, что бы ни случилось. Хотя – ситуация… Воды хотите? Ах, чёрт…
Кое-как угомонился Осип, продуделся в платок, прокашлялся. Полегчало вроде.
– Уж извините, – конфузился он, отирая влагу с лица. – Механизатор я, с сельхозтехникой дело имею, а в жизни слезы не обронил. Как прохудился…
– Вполне человеческая реакция, не переживайте. Это хорошо, что сохранили реакции в вашем… незаурядном положении. Можно порадоваться, что вы такое… такой… и даже поплакали вот. Очень рад.
Бормоча это, Ефим Трофимович собирал исписанные листы.
– Трудный день сегодня был. Переутомился однозначно. Поймите правильно, товарищ, есть вероятность, что вы мне кажетесь, а посему возьмём-ка паузу…
– Я? – Осип сдёрнул кепку и к груди прижал. – В жизни никому не казался! Со всяким я – уж каков есть!
– Вам-то верю, уважаемый, да себе не совсем. Отдохну дома, приму лекарства, а завтра увидимся снова. Если вы не исчезнете.
– Прямо с утра?
– Ни в коем случае. Вечером, после шести. Чтоб никто не мешал потолковать. Вам ведь хочется пообщаться?
– Больше всего!
– Тем более, что есть тут несомненный научный интерес.
Ефим Трофимович натянул пиджак, взял под мышку папку с бумагами и направился к двери, стариковски пришаркивая. И Осип пошаркивал сбоку, заглядывая ему в лицо.
– Можно мне вас по-нашему величать? В МТС вы были бы, добрый человек, дядя Ефим. Отчества, они для начальников с района.
– Можно. А вас как величать?
– Осип, пожалуйста.
– А по батюшке?
– Так и я же не с района!
– Как вам угодно, – Ефим Трофимович открыл дверь. – Прошу вас, Осип.
Но тот у порога замялся.
– А можно бы здесь остаться, дядь Ефим? У вас хорошо.
– Вы так считаете? Кстати, а ваше где … обиталище?
– Недалеко, в колодце. В стене такой, с многими кабелями. Темно там, и дует, зараза, день и ночь, как в трубе фабричной.
Ефим Трофимович подумал.
– Хорошо, оставайтесь, если понравилось. Удалить я вас всё равно не могу. Только уговор…
– Да я тут так упрячусь – с собаками не найдут! – обрадовался Осип. – И на людях не покажусь, провалиться на этом месте!
– Прошу не проваливаться, под нами первый отдел, – сказал Ефим Трофимович. – До свидания, Осип. До завтра.
– До завтра, дядь Ефим!
Дверь захлопнулась, щёлкнул замок, и донельзя счастливый Осип остался обживать новое обиталище.