все главы
Проснулся Кирилл Валерьянович затемно и внезапно, словно кто-то толкнул его. «Зорька же, идол, чуть не проспал…»
Подробное одевание, умывание с бритьём, сбалансированный по калориям завтрак – это осталось в городе. Из утренних процедур лишь одна неизбежна. Занятый ею в ближних кустах, Кирилл Валерьянович позёвывал, вздрагивал от пронзительной свежести, поглядывал на небо с обильными звёздами.
Вернувшись в палатку, вытянул ружье с патронташем, фляжку и приготовленный с вечера мешочек с печеньем. Подпоясывался с чувствами сложными – патронташ пришлось застёгивать опять на следующую против прошлогодней дырочку; зато тяжесть тридцати шести зарядов оставалась так же приятна, как в прошлые годы.
Стараясь не шумнуть, миновал он чужую палатку. Пусть спят охотнички. Но возле мостков присвистнул – лодка его в одиночестве, Борис опередил. Кто раньше поднимется, тот займёт лучшее место на утином пролёте – тоже из здешних правил…
***
Луна сияла над бухточкой бодро, словно только в силу вошла, а между тем на востоке проступала густая лазурь, и небо в той стороне уже отделилось от камышей, вычерченных тушью.
Отпутав цепь от мостков, Кирилл Валерьянович перебрался в лодку, спросонья зыбкую, повёл её к едва синеющему проходу в стене.
Выбравшись на чистоводье, он сел спиною вперёд, вставил весла в уключины и произвёл несколько энергичных гребков. Другое дело! Кровь разбежалась по капиллярам, голова заработала ясно. Даже слух со зрением включились на полную чувствительность. От этого он даже перестал грести. Как ни нужно торопиться, а без этой минуты потеряют смысл и охота, и многое остальное.
Вода за пластиковой скорлупою бортов скоро смолкла, лодка продолжала скользить по инерции в тишине. Истекал тот особый час, когда ночная жизнь своё отохотилась и отспасалась, а жизнь дневная ещё досыпает по гнёздам и норам, в отстоявшейся за ночь стеклянной воде. На небе проступил рыжий мазок одинокого облака. На глади под ним засветился такой же, погуще тоном. Нижний подёрнулся рябью от очнувшегося местного ветерка, зато небесный разгорался все ярче, наливался оттенками и даже как будто бы массой.
Тишину прошил еле слышный шепоток осоки. Весло погрузилось, булькнуло, и этот звук, днём ничтожный, теперь прокатился между островами. Но не отозвалось озеро, спало ещё, цедило последние капли безопасного времени.
Кирилл Валерьянович тронул лодку, и островки медленно закружились мимо, поворачиваясь лохматыми боками. Возле некоторых на воде проявились утиные стайки – где пять, где восемь бестолково кланяющихся волне резиновых и деревянных чучел. Вот так, лучшие засидки заняты.
Покружив по плёсам, Кирилл Валерьянович разогнал в одном месте лодку, чтобы с ходу пронзить камышовую щётку, а заодно пошуметь немного, конкурентов позлить. Лодка с хрустом развалила на стороны звонкие стебли, скрылась в них вся. И тут в производимом ею треске различил Кирилл Валерьянович посторонний треск, и увидел слева всплывшую над метёлками зобастую, с пространными крыльями тень. Ко-о, ко-о-о! – обругала его выпь, разбуженная раньше времени. Петух какой, мамочки… – просипел Кирилл Валерьянович, и потянул к плечу ружье – а оно пустое… Ко-о! – презрительно сказала выпь, заслоняя облако. Кирилл Валерьянович выдохнул и стер со лба испарину. Вспомнил коршуна и сплюнул за борт. Что творит страсть охотничья с благоразумными людьми!
***
Времени искать место для засидки не осталось. Зорька, считай, началась. Последние минуты истекают.
Веслом он проломил в камышовой стене вокруг лодки несколько бойниц, чтобы обеспечить хоть какой-то обзор. В вышине уже слышался тугой посвист крыльев, но уток он не видел, сколько ни вглядывался. Темновато. Достал печенье, погрыз, запивая из фляжки водой, но есть-то и не хотелось. Стрелять хотелось.
И как-то вдруг рассвело. Вся гладь на восток залилась розовым лаком, и каждая тростинка на ней обозначилась сильно и твёрдо, как удар резца. Далеко за холмистыми островами раскатился первый выстрел, мягкий, снова хлопнули по ковру выбивалкой. За ним тукнул другой, ближе, недалеко кто-то на радостях ахнул дуплетом – понеслась утиная зорька! В поднебесье свистели один за другим стремительные косяки, крайние птицы то и дело перестраивались, прячась в середину, а по разливам катил за ними ружейный грохот, дробь за ними изливалась в воду полосой, не отведав птичьей крови – с каждым годом утка идёт в пролёте всё выше, дробью её не достать.
На этот ежегодный салют Кирилл Валерьянович патронов не тратил. Охота впереди.
Он приготовился долго ждать, так что в первый момент не поверил глазам, заметив в мысочке неба между островами две точечки, мельтешащие рядом. Зажмурился, вперился снова – да, утки, летят быстро и низко.
Сюда, хорошие мои, ненаглядные, заворачивайте сюда… На всякий случай переломил ружье: из стволов уставились на него зрачки капсюлей.
Скользя по самым метёлкам, утки спланировали прямо на просторный плёс перед щёткой, будто слышали его мольбу. На самом деле потому, что здесь не болтались дурацкие подсадные, которым нормальная утка знает цену. Уточка села первой, за ней хлопнулся на воду селезень.
Смешно даже думать, будто из дерева или резины – да из чего бы то ни было! – можно воспроизвести это чудо. Округлые, чистые птицы, обрызганные радужными каплями по радужному перу, распираемые энергией жизни, они беспрестанно дёргали хвостиками, озирались, их крылья вскидывались на всякий посторонний всплеск и снова пружинисто складывались. Кирилл Валерьянович даже глаза прикрыл, чтобы не спугнуть везение, но в щёлочки подсматривал. Видел, как селезень ободрительно крякнул и сунулся покормиться в воду, однако в тот же миг и выскочил на поверхность, словно ловил кого-то врасплох, и возбуждённо захлопал крыльями, озираясь. Уточка кружила за ним. С каждым следующим кругом они приближались к кормному мелководью, к камышам, в которых ни жив ни мёртв глотал несуществующую слюну Кирилл Валерьянович.
Первым он выцелил селезня. И уже потянул за спуск, когда на линию выстрела вплыла уточка, заслонив собою супруга. Заряд накрыл бы обоих, но почему-то Кирилл Валерьянович выдохнул и ослабил палец на спуске. Лишь когда она отплыла, снова, затаив дыхание, потянул…
С полем, Кир! Вскипело вокруг селезня, пала в воду его голова, крылья распустились по бурлящей поверхности. Уточка заметалась около него – был страшный гром, и плеск, и ужасные брызги, почему он не улетает? Кирилл Валерьянович перевёл на неё стволы и подумал, что если сможет выстрелить в такую ошеломлённую птицу, то… Пока соображал, что это за «то» взялось, её инстинкт взял своё, уточка рванулась в сторону, поднялась на крыло и скрылась за ближним островком. А там, как следовало ожидать, ударил чей-то выстрел.
Спешить некуда, а все же он вытолкнул лодку из зарослей, будто селезень мог тоже встать на крыло и достаться другому. Но селезень был мёртв. И мёртвым оставался удивительно красив. Особенно красиво мерцали круглые капли на его шоколадной спинке – а чучело было бы просто мокрым. Вода под ним окрасилась облачком крови, в котором уже сновали мальки, а он, окунув взлохмаченную дробью голову, словно вглядывался в водоросли на дне.
Взявшись за тугие основания крыльев, Кирилл Валерьянович поднял из воды первую в этом сезоне добычу и бережно положил на носовую банку. По голубому стеклопластику зазмеился от селезня розовый ручеёк. Голубое и розовое – сентиментальные цвета охоты.
До наступления дня удачная засидка принесла ему крякву и парочку лысух. Но если первая лысуха убита аккуратно, то вторая, когда подплыла лодка, разевала полный крови клюв и водила крылом по воде – молча, что всегда поражало Кирилла Валерьяновича в подранках. Он ненавидел сворачивать шею подранкам, но что ещё можно сделать, чтобы прекратить безмолвные эти муки…