все главы
Шёл одиннадцатый час утра, когда он продирался назад в свою бухточку. Канонада смолкла в десятом часу, но он не торопился возвращаться, кружил меж островов не спеша и едва ли не наугад. Горячка охоты прошла. Это он вспомнил о чужаках и размышлял, как быть с ними дальше.
Кирилл Валерьянович не без оснований считал себя последовательным человеком. Но отчего-то не очень сейчас хотелось, чтобы они убирались с острова. Почему так? Странно. Зачем ему общество незнакомой парочки, если приезжает он сюда именно за уединением? Случались здесь дни, конечно, когда компания из одного себя делалась невыносимой, но такое происходило к концу охоты.
Не находя ответа, он тем не менее не спешил возвращаться, чтобы не застать соседских сборов. Не предлагать же им остаться, после вчерашних грубостей. А если вернётся, а непрошеных гостей след простыл, то можно и дальше считать себя последовательным.
***
Однако в бухточке увидел все ту же чужую лодку, притулившуюся к мосткам. Пустую, как и была, без вещей.
Выбравшись из камышей, увидел на прежнем месте и чужую палатку. От этого, опять не слишком последовательно, стало досадно.
У палатки он остановился, ненатурально покашлял. Палатка необитаемо молчала. Тогда он спросил:
– Есть живая душа?
В палатке зашевелилось. Молния с визгом разъехалась, высунулись две узенькие розовые ступни, за ними показались джинсами обтянутые острые коленки, выехал свитер с толстым воротом, похожим на хомут, и вот уж вся Даша перед ним сидела, сонная, растрёпанная и прекрасная. Вот ведь возраст сатанинский, – подумал Кирилл Валерьянович, – всё им к лицу!
– Раскашлялись тут, – проворчала она. – Поспать не дадут…
– День добрый! – с неожиданной для самого себя приятностью в голосе сказал Кирилл Валерьянович. – Рискуете лучшее время проспать. Смотрите, красота какая!
Обхватив коленки, Даша оглядела морщинистое, испятнанное островами озеро, оглядела небо, посеревшее к полудню, оглядела закиданный сухой травою косогор, спускающийся от её ступней к ржавым камышам внизу. И зевнула, показав ослепительно молодые зубы.
– Считаем, что вы пошутили, Кирилл… ой, я забыла отчество.
– Валерьянович. Но это не обязательно, – вдруг добавил он к собственному удивлению. Она же милостиво кивнула:
– Конечно, вы ведь не такой старый, каким хотите казаться. О-о, а какая добыча!
За одно это «о-о» он простил фамильярность. Собственно, ей можно было простить что угодно, при условии, конечно, что ты мужчина. И она знала это. Помотала головой, укладывая волосы – они разлетелись соломенным шаром и тут же послушно и пышно легли в золотистую с отливом скобку, – а вместо умывания растёрла лицо ладошками. Вышло превосходно. Свежее сияющее личико смотрело снизу на него, губы все в мелких дольках, как плоть апельсина. Одним движением поднялась, обтянула свитер и оказалась вся составлена из подростковых уголков и линеечек, разве что грудь была уже по-женски тяжеловата.
– Что вы уставились? Не иначе, на вашу дочь похожа.
– Представьте, да, – засмеялся он. – И зовут по тому же принципу. Вы Даша, она у нас Варенька…
– В нашем классе даже Глафира была. Отыгрались на нас родители за всяких Анжелик и Маргарит.
– А вы взяли и выросли, Даши-Вари, – вздохнул Кирилл Валерьянович, отводя глаза от свитера. – И мода на имена вам выпала взрослая – красиво и патриотично. Я что хотел сказать-то, – а приходите-ка вечером на чахохбили.
Он приподнял за лапы букет из развёрнутых крыльев и болтающихся тусклоглазых головок.
– М-м, – мурлыкнула Даша, – как интересно… А Борька только двух принёс, и то вот этих, тощеньких, – и показала на лысух.
Сладостными были Кириллу Валерьяновичу эти слова! Славно, что ребята не уехали.
– А где ваш… э…
– Любовник, – подсказала Даша.
– Друг, – как бы не расслышал он подсказки. – Не увидел его, когда подымался.
– Птичек пошёл потрошить. А вы передумали нас выселять, смотрю. Почему так?
Гляди, не забыла, отметил Кирилл Валерьянович и сказал:
– Любопытно стало познакомиться.
– С нами обоими?
– С вашим поколением. С дочерью как-то редко видимся…
– Понимаю, ещё как понимаю, – засмеялась она. – Что ж, познакомим наши поколения. А сейчас идите, Кирилл без отчества, мне надо себя в порядок привести. Скоро Борька явится.
И Кирилл Валерьянович повернулся и послушно пошёл. А когда она крикнула вслед: «Вечером мы у вас?» – он закивал и даже замахал своими утками над головой.
– Да, обязательно! Буду рад!
***
После запоздалого, зато основательного завтрака, после трех кружек крепчайшего чаю отправился и Кирилл Валерьянович разделывать свою добычу.
Спустился он для этого на противоположную от бухточки сторону острова. Долго шёл вдоль жёлтой стены камыша, пока не встретил бочажок, полный темной прозрачной воды. Тень его упала на воду, и тут же из бочажка вильнула серая струя, расталкивая стебли, – то пасся сазан, и прездоровый. Надо подстеречь его тут, с ружьём. Кирилл Валерьянович присел у воды на корточки, вынул нож и принялся за работу.
Когда и с утки, и с селезня были стянуты перчаточками шкурки, когда их тушки, одинаково полые и культяпые, рядышком легли в кастрюлю, лишь тогда из камышей выступил кот и уселся в нескольких шагах, окутав лапы дымчатым хвостом.
Кирилл Валерьянович сделал вид, что не заметил его. И кот оставался невозмутим. Не облизывался, и глаза его были холодны. Сидел и смотрел, как человек занимается глупостями, превращая вкусную еду в свою какую дрянь.
Первым не выдержал Кирилл Валерьянович:
– Ба, кого я вижу! Высокая честь!
К иронии кот остался равнодушен. Сам он не опускался до шуточек, и уж тем более не одобрял суесловия других.
– Лёва, как тебе не совестно, Лёва? – зашёл с другого боку Кирилл Валерьянович. – Ждать себя заставляешь, как должностное лицо. А ведь ты дитя природы, Лёва, инстинкты твои не испорчены. Хочешь жрать – будь на месте, и вовремя. Или ты не хочешь? Честно – кто тебя уже накормил? Любовник?
Кот отмалчивался, только кончик хвоста подрагивал.
– На, лови, ренегат!
В сердцах Кирилл Валерьянович швырнул ему сиреневую гроздь утиных внутренностей. Кот брезгливо посторонился, понюхал гроздь и едва ли не со вздохом поволок её в камыши – прятать про черный день.
– Любовник, тоже мне, – ворчал Кирилл Валерьянович принимаясь разделывать лысух.
***
Этого слова он и прежде терпеть не мог – жеманное, бабье, помадой несёт, – а сейчас в нем проступала пошлая угроза… чему? Уж не к дочери ли подоспело по времени отнестись? Ведь замечал уже, как оглядываются ей вслед мужики, окидывают снизу вверх и обратно взглядами, выражающими очень конкретный интерес.
Ревность ворочалась в нем, тёмная и беспредметная – кого тут ревновать на острове, к кому? Ну, накормил чужак бесхозного кота, подумаешь… Доченька Варенька? Обязательно уведут из семьи, для того и рожали-воспитывали. Жена одна теперь в городе, это, что ли свербит?
А черт его знает. Не потому же, что не хотелось никого представлять в любовниках у этой соломенно-тоненькой Даши… кроме, пожалуй, себя.
Эй, что за глупости, старик!