все главы
– А как наши вернулись, – рассказывал дядя Матвей, – так лепшы друг мой в армию призвался, а меня не взяли – молод был.
Вернулся он в сорок восьмом, кинулся Соню искать в Торочин. А её след простыл. Старики, у которых жила, и те не знают, где делась и жива ли. На него смотреть было страшно. Надо её искать, а искать нельзя.
– Почему нельзя?
– Ну как… а та история? Уж всё село знало, что родился у ней белобрысенький, в папашу. И ему рассказали. А как будешь искать человека, который от позора бежал? И зачем? На позор назад тащить?
Выходит, подумал тогда Любимов, мама не одна винила себя в акции. В самом деле, не ребенок же, без свадьбы зачатый, был её позором, уж чем деревню, да в военное время, не удивить. Любимов хотел было спросить, а что же он-то, брат родной, не объяснил лепшэму другу, как всё на самом деле было, неужели вдвоем они не справились бы с молвой? Но не спросил. В конце концов, всё сложилось так, как сложилось, и может быть к лучшему было, что никакой красавец-отчим не заслонил в их с мамой жизни памяти об отце.
А дядя Матвей продолжал:
– Чего тогда багата было, тое работы, за прогул срока давали. Да ну какие там прогулы! Как сел мой друг на трактор, как впрягся от темна до темна – стал тощий, чёрный лицом, глаза красные, как у бешеного. А в пятидесятом году и вовсе женился.
– На тете Хане?
– Ну. Только тогда она никакая не тетя и не Хана была, Анечка Осипковска называлась. В Хану это я её переделал. Она вообще-то по нации белоруска.
Любимов только головой потряс. Правы классики – бытие определяет сознание. Более того, произношение тоже…
– Сильно она его жалела. Рубахи ему постирает, в доме приберёт, обеды носила в поле пешком – за пять, за восемь километров… Ну, он и женился. Я так понимаю, чтоб Соню забыть, а только хуже стало. Он тогда уже как следует принимал, – дядя Матвей пощелкал себя по горлу. – Чтоб наши враги так принимали, вон она из-за того какая у Ханы родилась – с лица кукла, да ведь и в голове не больше…
Эстер слушала, улыбалась.
– А когда ей годика не было, – сказал дядя Матвей, – он взял и подорвался.
– Как подорвался?
– Да в поле. Война добра этого много оставила, сапёры каждое лето собирают вагонами, а до сих пор – там женщина в малиннике подорвется, там ребят гранатой убьет. А он свою мину осенью как-то уже, на зяблевой вспашке нашел. К обеду приехал к нему заправщик, а трактор стоит не заглушенный, и тракториста не видать. Заправщик смотрит – воронка. Толом ещё воняет, а по полю шматки…
– Наехал на мину?
– Говорю – трактор целый стоит, воронка в стороне была. Я себе так думаю – мину-то он плугом вывернул, а на обратном проходе увидел.
– И что?
– А то. Кувалда всегда при тракторе.
Дядя Матвей налил себе свежего чаю. Кипяток из самовара завивался под урезом крана, урчал в громадной чашке.
– Неделями мужик не брился, – сказал он.
Любимов тоже налил чаю. Плохое ли решение была та мина, хорошее ли, а только окончательное.
– Думаете, это он из-за мамы?
– Думаю, там всё одно к одному сошлось. Сонечка где-то в эвакуации, в Сибири, говорят, пропала, Анечку полюбить не сумел, а водки попил к тому часу – никому не пожелаю такого удовольствия.
Эстер застенчиво улыбалась Любимову.
– Что тогда с Ханой делалось, не описать… Как сама не тронулась, ведь девчоночка ещё была, моложе, чем Эстер сегодняшний день.
Любимов хотел спросить, отчего же горем убитая Анечка вдруг оказалась замужем за дядей Матвеем, да почему он взял её с ребёнком, когда столько девушек кругом отцветало впустую. Но последовала бы новая история, а ночь в разгаре и хочется спать, и он сказал лишь:
– Почему же она Эстер? Если отец белорус и тетя Хана не еврейка…
– Это я её переназвал, по метрикам она Софья. Друг мой лепшы в память Сонечки имя дал. Сам понимаешь, Хане каково было это слышать, я и начал её Эстерке звать, как нашу маму покойную звали.
– Вы её пробовали лечить?
– Что значит пробовали? Пять раз возили в Могилёв, два раза в Минск, самым светилам показывали.
– И что сказали светила?
– Ай, что они скажут…, оставляйте у нас, говорят, лечение долгое. Может быть, станет лучше.
– Может быть?
– Или нет. Ты был когда-нибудь в дурдоме? Здоровый там за неделю здурнеет. А оставлять нужно на полгода. Была б она одна у нас, ну, сняла бы Хана комнатку в Могилёве, с ней бы пожила… Нет, пускай лучше с нами, здесь её никто не обижает. А помрём мы с женой, так вон сколько братьев-сестер, по чужим углам не пойдет.
У Любимова челюсть на сторону повело зевотой.
– Ты уже спишь, – сказал дядя Матвей. – И то, третий час. К нам надолго?
– В воскресенье улетаю.
– Добра, тогда ещё наговоримся. Ступай, Хана тебе постелила.
Уже с порога, раздвинув теплые тяжелые портьеры, Любимов обернулся. Эстер смотрела ему вслед из розового полумрака, в котором оставалась одна во всю ночь. И во всю свою жизнь, не слишком долгую у этих несчастных.
***
Спать хотелось так сильно, что он не мог уснуть. Перины вздымались вокруг жаркими валами, зато ступни зябли, потому что ноги пришлось просунуть сквозь спинку короткой кровати.
Дом тоже не засыпал. Хозяйка на кухне звякала перетираемыми ложками, дядя Матвей гудел ей о чем-то, и перегородки в доме басовито ныли, резонируя.
Тьма в комнате стояла такая полная, словно окно зашторили наглухо, а между тем оттуда веяло, напоминая, что и форточка открыта, и окно лишь в тюлевой гардине. Ни фонарей на Советской улице, ни тем более светофоров.
Он повернулся набок и подтянул колени к груди, и вдруг ему, хмельному и сонному, внутриутробно сложенному втрое, показалось странное – будто он ещё не родился.
Будто не настал сорок четвёртый, и мама не пустилась с ним через всю развороченную, дымящуюся страну, и это не уже он в Березичах, а ещё он здесь, и не мама пятый год как покинула его, а он её ещё не покинул.
Он стиснул зубы, пробуя удержать это странное чувство. Невозможно понять, как ей удалось все девять месяцев выносить меня. Вот так же, свернувшись, парил я в тепле и темноте, а по ту сторону моих покровов шла мировая война, там бились и гибли миллионы людей, но нежная теплая оболочка из маминой плоти оказалась прочнее брони. Все годы войны и каждую ее секунду кого-то не смогли уберечь от смерти ни каска, ни пушечный щит, ни плиты танковой стали, ни железобетон убежищ, – а мамин живот меня оградил.
***
Многое теперь невозможно понять. Как она ехала – с узлом за спиной и младенцем наперевес – в набитых горем и страхом эшелонах? Чем кормилась эта сама ещё девочка, чем кормила младенца, если не на каждой станции кипятку можно было достать? Кто помогал ей биться за место в вагоне с мешочниками и не умереть от отчаяния в ожиданиях пересадок? От вопросов она отмахивалась – ой, не спрашивай, сына, это был страшный сон.
И в этом сне всё дальше за круглый бок земного шара отходили от неё Березичи, одна за другою ложились между ними безымянные реки, и Волга легла, и берёзовые степные колки, и холмы, до звона прожженные солнцем, и горькое море Арал легло, и пепелище пустыни в колючках. Осенью поезд остановился в глинобитной тыловой столичке, и народ повалил из теплушек с узлами, несчастьями, болезнями, детьми, с надеждой, что война осталась позади.
Года через три её нашло письмо от брата, за ним второе. Тогда она опять собрала вещи, сына и кинулась дальше на восток, в Сибирь. А если бы вместо этого вернулась в Березичи? Тут нечего гадать. После всего, что сегодня услышал Любимов, ему было ясно как дважды два, что дядин лепшы друг не дал бы ей опомниться, сама не заметила бы, как оказалась хозяйкой такого же дома, заселила бы его детишками, красивыми как Эстер, а сама растолстела бы и каталась по дому колобком, как сейчас тетя Хана – в фартуке, в старых мужниных полуботинках без шнурков, и пальцы её не гнулись бы от огородной земли и коровьих сисек… нет, этого представить решительно невозможно. Кого угодно, но не её, тоже рыжеволосую, но прямую и властную, с прекрасными руками и египетским лицом…
Воздух в комнатке двинулся и потек, скрипнула дверь. Кто-то приблизился. Услышав тихое дыхание, Любимов напрягся и сам перестал дышать. Холодные пальцы коснулись лба, пробежались по щеке на невесомых цыпочках, споткнулись на его губах и замерли. Он взял эту руку. Маленькая и влажная, она несомненно принадлежала Эстер. Что нужно этой сумасшедшей?
— Что тебе нужно? – спросил он свистящим шепотом. – Иди к себе. Иди, спи…
Рука выскользнула из его пальцев, снова колыхнулся воздух, дверь прикрылась с еле слышным стуком.