все главы
Да уж, выспаться мне не мешало. Но легко Татьяне советовать, её никто не потревожит в тёти-Паниной каморке.
А я только лёг в свою функциональную кровать, только начал забываться, с усилием выключая роящиеся в глазах видения, как от сна восстал мой сокоечник Вова. Почивал он прекрасно, а теперь даже зуб у него не болел; он был роскошно, абсолютнейше здоров и потому проснулся в замечательном расположении духа. Зевал долго и мощно, с леопардовыми модуляциями в голосе, потягивался с хрустом и щёлками, а потом вдруг от избытка скопленных за ночь потенций начал раскачиваться на сетке, взлетая выше спинки, мерзавец, я бы так не сумел. Обратив в конце концов внимание и на меня, лежащего с закрытыми глазами, Вова радостно заорал:
– Ррота, падъе-ом!!
И закатился. Это была его генеральная шутка, каждое утро смешившая его самого без осечки. Я отвернулся к стенке. Но Вова не мог оставить меня на произвол губительной лени:
– Серый, подъем, бегом марш на зарядку!
Пришлось послать его подальше. Но Вова, подлетая все выше, продолжал просыпаться и вспомнил, что я куда-то ездил с бригадой на вызов, а ничего не рассказываю, его не веселю. Как так? Пришлось послать его ещё дальше. Необидчивый Вова вышел на новый уровень сознания и вспомнил, что вечером вчера ко мне приходил грузин.
– Какой грузин?
– Оп-па, оп! Генацвале твой, ушной старшина! – Вова взмывал уже под самый потолок.
Вот те на. Неужели так понадобилась Емельяну «гражданка», что лично явился за ней? К тщетности попыток уснуть в одной палате с бурлящим Вовой прибавилось сознание невозвращённого долга. Я плюнул, сел и принялся одеваться.
***
ЛОР-отделение завершало утреннюю зарядку. Емельян на этот раз просто стоял перед строем, уперев ручищи в бока, но под его тяжёлым взглядом отделение запарилось от усердия. Не желая мешать, я стоял в стороне, пока он не скомандовал:
– Волно. Разойдис.
Когда я подошёл, держа под мышкой свёрток с «гражданкой», он и на меня уставился свирепо:
– Где был, инджи́нер? Я тебя искал.
Не на того напал, я сам был на хорошем взводе. В конце концов я в его тряпье не с девочками развлекался, не распивал портвейн (хотя как раз развлекался, черт возьми, и распивал, да ещё португальский, но в тот момент грохочущий полет в Урагановку заслонил скромные события позавчерашней ночи в Кошкином Доме). И я отбрил его:
– Чего психуешь, батоно? На, забери тряпье и спасибо. Все целое.
Емельян взял протянутый свёрток, сунул его в чугунную урну для мусора, ногой подпихнул в жерло и буркнул:
– Надоело. На выписку ухожу.
– Что тебе надоело?
– Бороться буду за спортивную чест округа, – мрачно сказал Емельян. – Хоть какая-то чест. Здесь я совсем без чести остался.
– Допёк тебя Гамлет? – догадался я. – Или Гортензия?
Емельян хрустнул зубами, словно кусок рафинаду разгрыз, и мне стало ясно, что нет, не сочли его в доме Гамлета Суреновича подходящей партией.
– Расскажи, – попросил я. – Может легче станет.
***
Будто собственными глазами я видел, как шагает мой друг по тихой улице в центре города – статный, бравый, мужественный сержант в отутюженной форме и блистающих сапогах.
Ровно в два часа дня позвонил в художественно обитую дверь квартиры Гамлета Суреновича. Собственно говоря, гости на именины Гортензии званы были к семи, но Емельяна просили прийти пораньше, чтобы кое в чем помочь. В одном неотложном деле.
А надо сказать, что в последнее время Емельян прогрессировал в качестве доверенного лица в семействе Гамлета Суреновича. Не сказать, чтобы добивался этой чести, просто он не мог упустить ни единого случая взглянуть в зелёные глаза Гортензии. А семейство Гамлета Суреновича в эту пору особо нуждалось в доверенном лице, так уж складывались обстоятельства. Квартира требовала косметического ремонта, кто его организует, кто возглавит специалистов из ЛОР-отделения? Емельян. Мебель выходит из моды, не ждать же, пока выйдет, чтобы продавать с убытком, – надо обновлять. А мебель имеет вес и объем. Старую вывезти в комиссионку, новую привезти, поднять на третий этаж, распаковать, собрать и по местам расставить. Кто это сделает, как не Емельян? Напутствуя из госпиталя в магазин дружину кряжистых гайморитиков, Гамлет Суренович так и сказал Емельяну: «Без тебя, дорогой, просто без рук. На кого оставлю в операционный день больных, если самому заниматься мебелью? Не заниматься тоже нельзя. Смотри там внимательно, уважаемый Емельян, вся надежда на тебя, чтобы не всучили брак».
И Емельян на магазинном складе распаковывал весь многоместный румынский гарнитур до последнего ящика, осматривал каждый предмет, и директор магазина, целых сорок минут терпеливо стоявший в сторонке, в конце концов не вытерпел – а какой директор бы вытерпел? – и все Емельяну высказал. Он сказал, что чрезвычайно уважает Гамлета Суреновича и его золотые руки, возвратившие слух единственному сыну директора, что будет век считать себя должником и не рассчитывает откупиться разовым подарком, как делают многие, но ведь и приличия существуют, молодой человек. Неприлично рассматривать зубы дарёному коню так долго, словно это ваша невеста по второму браку. Подарок обычно грузят на машину и увозят, пока лишние люди не видели.
В исправности доставил тогда Емельян все шестнадцать ящиков гарнитура к дому Гамлета Суреновича, поднял их на третий этаж, все распаковал, собрал и расставил по хозяйкиной схеме. Когда пришёл после тяжкого операционного дня хозяин, в точности передал ему слова директора магазина. Сильно огорчился Гамлет Суренович. Сказал, что надо прекращать делать людям добро, люди всегда садятся на голову благодетелям, им там нравится. Он кому угодно предъявит чек, подтверждающий, что гарнитур им оплачен до последней копейки. Но уж так устроены люди в системе торговли, что если помогут взять вещь без записи и не слупят при этом обычную «шапку», то считают, что озолотили тебя. Подарок, ха! Стыдно становится за некоторых людей в системе торговли, качал головою Гамлет Суренович, буквально не заслуживает добра этот мелочный, подлый народ.
Весь вечер сетовал Гамлет Суренович, и гарнитур его не радовал. Но чек не показал, забыл, наверно. Емельяну это не понравилось. В ночь после этого во сне ему явился отец и брюзгливо сказал, что по результатам следствия, мой дорогой, из двух Николозов взятки брал только он, а другой, Бараташвили, взяток и вправду не брал, но только потому, что никто ему не предлагал. Отец бубнил, поднимал вместо рога резную ножку от румынского комода. Емельян скрипел зубами, пытаясь проснуться…
Но я отвлёкся от именин.
***
Итак, в четырнадцать ноль-ноль, когда я с бригадой-что-надо ехал на аэродром, Емельян в парадной форме позвонил в дверь Гамлета Суреновича. За дверью рявкнула Чара. И куда девалось с лица Емельяна обыкновенное его выражение спокойного достоинства – рот сам собой растягивался до ушей по мере приближения лёгких, слух его ласкающих шагов. Он не ошибся, дверь открыла Гортензия. И прыснула:
– Боже, какой смешной мундир! Проходи.
Что только ей не сходило с рук, сошло и это. Чара протиснулась к благоуханным Емелиным сапогам, заулыбалась, заколотила по голенищам хвостом, тоже приглашая войти.
– Здравствуй, Гортензия, – сказал Емельян. – Поздравляю тебя.
И вошёл. Чего не надо было делать после слов про мундир – так говорил мне потом уходящий на выписку Емельян.
– Что это?
– Подарок.
На раскрытой ладони Емельяна ртутным блеском переливался браслет– два гепарда, вытянувшихся на бегу в безнадёжной попытке догнать друг друга.
– О, симпатичная штучка, – Гортензия надела штучку на ручку, от чего та сделалась, безусловно, ещё симпатичнее. – А какая тяжёлая… Серебро?
– Не только. Работа ещё.
– Да, интересная работа. Грузия?
– Конечно, – с гордостью сказал Емельян. – Больше так нигде не сделают.
– Что ж, спасибо, Емелечка, ты очень милый. У папы к тебе небольшая просьба. Папа, Емеля пришёл!
– Прекрасно, пусть сюда проходит! – отозвался из кабинета Гамлет Суренович. – У меня разговор по межгороду!
– Опять у него разговор, – промурлыкала Гортензия с маминой интонацией. – Слушай, он мне великоват, тебе не кажется?
Браслет и в самом деле чуть ли не до локтя поднимался по её руке – прелестной, тонкой, покрытой шёлковым армянским пушком.
– Емельян! – позвал Гамлет Суренович. – Сюда проходи, пожалуйста.
Двумя минутами позже выяснилось деликатное дельце, по которому Емелю попросили прийти к двум часам.
– Нужно Чару, мой дорогой, сводить на вязку, а у меня, как на грех, в три часа операция. Не женщинам же заниматься деликатными делами, правда? Вся надежда на тебя, уважаемый Емельян. Выручишь, как обычно? Чара, иди сюда!
Прибежала улыбающаяся Чара. Емельян посмотрел на неё внимательно – собака весела, здорова, в перевязке не нуждается. Но просьбу Гамлета Суреновича мимо ушей не пропустишь, тут либо соглашайся, либо навек обижай.
***
С Чарой на коротком поводке Емельян в парадной форме шёл по городу во главе разрастающейся стаи кобелей. Чара виляла задом и улыбалась на все стороны, а Емельян отлягивался от настырных, истекающих сладострастной слюной кавалеров.
По адресу, указанному в бумажке, он не обнаружил никакой ветеринарной поликлиники, это был обыкновенный девятиэтажный дом. Указанная в адресе квартира оказалась большой, обставленной скромнее, нежели у Гамлета, но проживали в ней безусловно породистые муж с женой и при них чрезвычайно породистый колли. Стены увешаны были собачьими медалями. Только тут дошла до Емельяна деликатная суть дела, порученного ему, своему человеку в семье. Скрипнул зубами Емеля, конечно, но нечего делать, раз уже пришёл. Раньше надо было скрипеть.
А между тем породистый колли не справился! К конфузу хозяев, не справился, и все тут! Воспитанно обнюхал, где положено, верещащую от нетерпения Чару и даже вскинулся было на соитие, но передумал и предложил ей поиграть. Чара взвыла и укусила его.
Произошёл небольшой скандал, после которого перепуганный колли сделался вовсе ни на что не годен, а хозяин переменился в лице, словно дефект обнаружился у него самого. Он повторял, что необыкновенно обязан Гамлету Суреновичу и считает святым долгом устроить все наилучшим образом. «Ради бога, молодой человек, приводите вашу девочку завтра, а сегодня я так нашпигую Лорда сырым мясом и витаминами, что завтра он будет буквально рвать и метать, рвать и метать!»
Компания кобелей дожидалась их перед подъездом.
Емельян провёл собаку за гаражи, подальше от детских глаз, и там наиболее энергичный ублюдок исполнил дело наилучшим образом и без каких бы то ни было витаминов – к несказанному удовольствию Чары, и к своему, разумеется, тоже.
***
Дома дверь им открыла Ануш Геворковна. Один её глаз был, как обычно, огромен, томен, бархатен, другой подрагивал в ещё натуральной глазнице зелёным пластмассовым шариком. Держала на отлёте щёточку в пышных хлопьях туши.
– Нет, это не гости, – сказала она кому-то в квартире. И Чаре: – Боже, девочка, у тебя до неприличия счастливый вид! Ты хоть поблагодарила Емелю, мерзавка ты этакая?
Чара скулила, молотила хвостом и просилась обратно на улицу, где за оградой дожидалась терпеливая стая кобелей.
На столике трюмо, стоявшего в прихожей, Емельян увидел своих гепардов – они летели друг за другом среди рожков для обуви и пудрениц и ничего вокруг себя не замечали, поглощённые страстью преследования. Он впихнул собаку в прихожую и вошёл сам.
– Будешь чай с пирожными? – спросила Ануш Геворковна. – Очень вкусные пирожные есть.
– Не хочу. Позовите Гортензию.
– Она… к подружке убежала, кажется. Нет её дома.
А Емельяну было уже наплевать на приличия. Он направился прямо к комнате Гортензии и распахнул дверь, не потрудившись постучать. Гортензия лежала на тахте, закинув ногу на коленку, и листала какой-то журнал, и вертела узенькой ступней в такт музыке, неслышимо для остального мира гремевшей в громадных наушниках. Заметив движение в двери, она взглянула поверх журнала и сказала, безмятежно и преувеличенно громко, как говорят люди в наушниках:
– О, Емельянчик! Как скоро вы вернулись! Все благополучно?
Бедный Емельян едва не задохнулся от этого «вы», объединившего его с собакой в милые друзья семейства. Из инопланетной скобы наушников смотрели на него зелёные глаза – рассеянно и дружелюбно, как на большого, красивого, глупого пса.
– Пропадёшь здесь, Гортензия, – сказал он, сдерживая гнев. Он знал себя и знал, что способен натворить, если не сдержится. – Такая же станешь.
– Емелечка, это битлы! Последний диск! – слишком громко откликнулась она и улыбнулась сердечно.
– Люблю тебя. Честное слово, – едва ли не с ненавистью сказал Емельян.
– Ну потерпи, я дослушаю, – пропела она, улыбаясь. – Потом включу тебе отдельно. Я люблю слушать одна. Боже, как они поют…
– – Вставай, идём отсюда! – крикнул Емеля. – Замуж за меня выходи! Осенью дембел, в Тбилиси уедем!
– Ми-ишель, ля-ля-я… – громко подпевала Гортензия, прикрывая от блаженства глаза. А за спиной Емельяна смеялась, не в силах справиться с собой, Ануш Геворковна.
– Ох, ты уж прости её, Емельян, вот такая она…
Белый от ярости Емельян обернулся к трюмо, схватил с него браслет и, протянув к Гортензии громадный свой волосатый кулак, сдавил браслет, как пластилиновый бублик. Швырнул на тахту гепардов, сдавленных в восьмёрку.
– На, толко сэрэбро твоё! Тэпер без работы!
– Дура она, Емельян, – сказал я ему. – Обыкновенная породистая дура.
И в ту же секунду я взлетел на воздух и повис. Пижама опасно трещала под мышками. Подержав на весу, бедный Емеля опустил меня и сказал:
– Не говори так. Она там пропадает. Не о каждой девушке можно стихи сочинять. Я о ней сочинил, очень много.
– Знаешь, Емеля, – начал было я. Хотел возразить, что уж Гортензия не пропадёт, при своей-то наследственности, и что стихи в принципе о каждой девушке можно сочинять, недаром все они в конце концов выходят замуж. Хотел возразить – и осёкся. Емеля не нуждался в моих резонах, он со своими-то не знал, что делать.
– Знаешь, Емельян, – сказал я, – пойду-ка я подрыхну малость. Мне это не помешает. Оставь мне свой адрес и поскорее отсюда уматывай, пока она тебя не полюбила тоже. Сейчас ещё ничего, а вот тогда вам точно станет весело.
– Думаешь, это возможно? – спросил Емельян.
Он был безнадёжен. Выписка не могла ничего изменить.