все главы
Солнце вошло в силу. Спину жгло даже сквозь рубаху. Далеко-далеко над рельсами колыхалась вода, но то был обман жары. Андрюха бегал туда, проверял – нет, там всё такой же сухой песок.
Кузнецы кричали громче, чем утром. «Почему им на солнце всё равно, а мне больно?» – спросил вслух Андрюха, но отвечать ему некому, и тогда он влез с путей на перрон, в сквозистую полутень акаций. На ограде в ряд лежали пять шариков курта – старухи всегда оставляли ему угощение. Один солёный камушек курта он сунул в рот, по два взял в руки и прислушался. Сквозь знойный стон кузнечиков продирался, качаясь, лепет колокольцев и шум голосов. «Караван пришёл!» – обрадовался Андрюха, сполз с перрона и припустил по песку к водокачке.
***
От серого сарая к путям пролегала толстая железная труба, крашенная охрой. Перед рельсами вставала на дыбы, потом перегибалась и опускала брезентовый хобот, из которого питались водой паровозы. Под стеною сарая лежало длинное железное корыто, куда глядела другая труба, тоньше. Краны от обеих труб находились внутри, где кушала уголь машина, качающая воду из земной глуби.
В дверях сарая стоял Миша в фуражке. Перед ним на площадке, истоптанной копытами, загаженной навозом, грудился и увеличивался, подходя из пустыни, большой караван. Верблюды чуяли воду, ревели, не желали ложиться. Ишаки стояли смирно, мотая ушами. Столбами застыли перед водокачкой люди в бараньих шубах, несмотря на жару. На Мишу махал руками узкобородый седенький казах:
– Ты какой совсем человек, а? За пыдысат верблуд сколко денга давать? Где бером столко денга? Вечыр пытсот баран приходит, тры ден баран вода не брал! Пытсот баран – сколько денга давать? Ой, худой, совсем худой таксыр!
– Цыц, тунгус!– рявкнул Миша.– Я к вам поильщиком не нанимался! С верблюда, сказано, гривенник, с ишака семишник, копейка с барана – последнее моё слово! Люди пусть даром пьют, я добрый. И не ори мне тут, бусурман!
Миша поправил фуражку, цыркнул сквозь зубы старику на шубу. В тот же миг пронеслось мимо Андрюхи громадное и горячее, обдав его песком. Всадник подлетел к двери, но Миша взвизгнул и вовремя канул внутрь.
Лошадь повернула, Миша высунулся, крикнул: «Стервь туземная, ты на кого плётку! Я тут при службе!..» – и опять исчез, и даже засовом щёлкнул. Конь плясал перед сарайчиком, а на нем сидела женщина.
Подошёл быстрым шагом Андрюхин отец.
– Кто такие? Почему шум?
– Вода нет, таксыр, – горестно сказал старик. Отец не мог успокоить дыхание со спешки и всё обводил глазами толпу людей и животных, словно пересчитывал их.
– Кто тебе сказал? С водой все в порядке.
– Нет, таксыр, нет порадке, – качал головою старик.
– Кудяков, ты здесь? – позвал отец. – Открой!
– А она пусть отъедет! – отвечал глухо Миша. – У стервы этой плётка!
– Отъезжай-ка, девушка. Напугала мне механика, – улыбнулся отец верховой и хлопнул лошадь по крупу.
Верховая женщина постарше Тани, в алых шароварах, в жакетке плюшевой с позументом, по спине две вороные косы из-под малахая. Лицом чужая, конечно, да красивая, это даже Андрюхе видно. Только губы сильно кусает.
Верховая тронула коня и взъехала на путь. Там, под брезентовым хоботом, застыла. Только тогда дверь сарайчика с длинным скрипом отворилась. Миша выглянул, надел фуражку и сделал осторожный шаг наружу.
– Рассказывай, Кудяков.
– А чего тут рассказывать, Митрофан Палыч! Я с ними Христом-Богом, в очередь построить, а они всей вот толпой налетели – открывай воду! – и в ножи! Не знаю, как отбился, а то бы принял смерть без покаяния!
– Нет, так не был! – замахал рукавами старик. – Мы бедный луди, тихий луди, мы вода просил! Восым ден верблуд вода нет, три ден баран суу джок, таксыр говорит – десыт капек верблуд, семышник ишак, адын копек баран – где столко денга биром?
С лицом удивлённым и как будто ласковым отец повернулся к бледному Мише.
– Ты у нас механиком состоишь, Кудяков, или по торговой линии? Голова, ничего не скажу… Из казённой воды денежку в свой карман заливаешь?
– Врут бусурмане, – твёрдо ответил Миша.
– Врут. Зарезать тебя хотели. Да ты у нас лихой, отбился. А они пускай дальше в степь идут. Без воды, раз денег нет.
– Да нет, я чего ж, открою крантик-то…
– Ангельская душа у тебя, Кудяков. Не зря штаны протирал в семинарии.
Все затихли, глядя на красное и ласковое его лицо. И вдруг:
– Открыть воду, мерзавец! И с первой же заменой вон! Вон со станции!
Миша юркнул вглубь, к кранам, а старый казах поплевал за пазуху: «Уй-бай-бай, гарачи таксыр…».
– Пошли, Андрюха, – буркнул отец.
И тут из хобота над верховой грянула вода. Облаком взметнулись на насыпи пыль с грязью, и вылетел из облака обезумевший конь, и девушка прижалась к его шее. Двое казахов кинулись на своих лошадей – следом, ловить.
– Чуток обшибся, ваше благородие! – из проёма выплыл весёлый Миша. Отец молча ударил его в лицо, и Миша опять исчез в сарайчике, обрушив по пути ведро.
Андрюха выронил курты, заплакал. Он знал, что люди могут бить других людей. За папой представить такого не мог.
Отец взял его на руки и понёс по утоптанному песку, мимо хмурых казахов, к дому.