все главы
– С кем же вы, сиротка, без мамы осталися? – всем обликом хозяйка была соболезнование: бровки съехались домиком, губы стянулись в скорбный узелок.
– Да у меня своя семья не такая уж малая, – сказал Любимов. – Детей двое, мы с женой Татьяной, тёща с тестем. Много двоюродных шуринов.
Тетя Хана горестно качала головой, словно бы шурины усугубляли его сиротство.
– А со снохой как уживалась Сонечка? Не ругались?
– Друг к другу лучше относились, чем ко мне.
– Что вы, Валерочка, так не бывает. Просто вас они, наверное, обе больше любили, чем каждая себя. Это с женщинами бывает. А деточки ваши как учатся?
– Хана, хватит, дай я спрошу! – Дядя Матвей управился с очередной рюмочкой. – Хочешь, племенник, угадаю твою специальность? Инженер, да?
– Инженер-конструктор, – сказал Любимов.
– А я что говорю! В городе плюнь – в инженера попадешь. Или в конструктора. А за баранку посадить некого, все учёные. Должность хоть у тебя ничего?
– Главный конструктор проекта.
– Главный, это ничего. А польза от твоей работы какая?
– Сейчас? – задумался Любимов. – Трудно сказать. Я на будущее работаю, дядя Матвей. Лет через пять прояснится польза от наших разработок.
– Как тебе нравится, Хана? Лет через пять им прояснится! Это не у нас на базе. У нас, если в конце месяца не прояснится, в следующем сидишь без премии!
Детей отправили спать. Хозяйка гремела на кухне посудой, дядя с племянником пили чай, с ними оставалась за столом Эстер.
– Ей разве не пора ложиться? – пробормотал Любимов в чашку. – Второй час ночи.
Его напрягал этот неподвижный, ласково-обволакивающий взгляд, не сводимый с него на протяжении всего вечера. Устал натыкаться на абажурчики вместо зрачков.
– Она у нас малоспящая, – сказал, отхлёбывая, дядя Матвей. – Бывает, другую ночь совсем не ляжет, просидит до света.
– Почему? Что это с ней?
Ничем не отзывалась Эстер на их разговор. Даже непонятно было, слышит ли она его, и всё же Любимов невольно приглушал голос под этой оцепенелой улыбкой.
– Чтоб я знал, что это с ней, – сказал дядя Матвей. – Болезнь такая.
– Врождённая?
– Как?
– С рождения, или с чего-то началась болезнь?
– Ото целая история, – сказал дядя Матвей. – Давай спать иди, ты вон сам уже носом клюешь.
– Ничего подобного.
Дядя отколол желтым клыком кусок рафинаду, похрумкал, побурлил в рту чаем, но всё же сказал:
– Дочка-то она дочка, только не совсем моя. Хану я с ней вот взамуж взял, год восемь месяцев ей было. Кукла была, не ребенок. Люди с Задрутья приходили посмотреть на красоту ребенка. Дадут конфетку – ты чья такая куколка? Как тебя зовут? Молчит. Год молчит, два молчит, и не помню, чтобы когда заплакала. Расшибется, упадёт, а всё равно молчит.
– Чья же она?
– Да уж не с улицы. Родитель её был мой лепшы друг, полвойны с ним в лесу партизанили.
– Вы же были мальчишкой тогда.
– Пятнадцать лет – какой мальчишка? Да я уже плотный был, восемнадцать давали, не меньше. Правда, дури было как раз на пятнадцать, даже меньше. Не лепшы бы друг, я б здесь не сидел. Он был старше, так всё за мной следил, чтоб не высовывался в бою когда, чтоб на задании не замёрз. Красавец парень был, ты что… Кудрявый, чернявый, глазастый, а как улыбнётся – зубы хоть вроссыпь продавай. Эстер с него буквально фотография.
Любимов посмотрел на неё, и снова по его лопаткам потёк холодок.
– Вот кого девки любили без памяти, – дядя Матвей мотнул давно осыпавшимися кудрями. – Проходу не давали, а ему никого не надо было, вот какой был парень. Любит нашу Соньку, и больше никакая не подходи. Он ведь почему меня сторожил в отряде? Как я Сонькин братишка, то значит, вроде уже и ему родня…
– Сонька – это какая Сонька? – Любимов тоже потряс головой, разгоняя дремоту.
– Э, да ты спишь уже. Одна у меня была сестра – матерь твоя.
– Хватало же у неё кавалеров, – сказал Любимов. – Ещё и ваш друг ухаживал, значит.
– А как иначе? Чтоб у самой красивой девочки в Березичах, да кавалеров было мало? За её характер я уже не говорю, сам знаешь её характер.
– Почему же ваш друг отступился? Тетя Хана была красивее?
– Шутник нашелся, – обиделся дядя Матвей. – Думаешь, Хана всегда была, как сегодняшний день? Хана тоже была огонь, ты что. А что он отступился, так Соня сама виновата. Это когда в сорок третьем немцы акцию делали… ну, словом, та история. Рассказывала она?
Любимов кивнул – ему ли не знать той истории.