все главы
Если бы не медицина, Гамлет Суренович сделался бы актёром и никем иным. Он и в подполковниках медицинской службы казался иногда актёром, который играет роль подполковника медицинской службы.
Надо было видеть, как он подходит по утрам к своему отделению – в развевающемся плаще, фуражка в руке на отлёте, мартовский ветер мнёт высокую, в крупных волнах, вороную шевелюру. У входа ждут с докладом Емельян и дежурная медсестра, но Гамлет Суренович издалека по их лицам видит, что в отделении все в порядке, и движением руки отменяет рапорт. «Доброе утро, мои дорогие, доброе утро». Медсестра глядит влюблённо, Емельян ему улыбается.
Обход больных отрежиссирован. Ослепительно белый халат, серебряные с чернью виски под шапочкой, нос благородной лопастью, ласково мнут друг друга длиннопалые руки, обросшие люциферовым волосом, – это Гамлет Суренович вступает в палату во главе верноподданной свиты.
Палатный врач скороговоркой, понятной только врачам, докладывает состояние больных; руки-ноги у всех в порядке, но во время обхода мы лежим, это часть ритуала. Интересных больных Гамлет Суренович осматривает тут же. Мы лежим руки по швам и косимся на белые спины, сомкнувшиеся над интересным случаем. Оттуда доносятся добросовестное мычание больного и баритон Гамлета Суреновича. Время от времени спины оживлённо двигаются и шапочки дружно кивают. Мы лежим неподвижно. Вдруг белые спины с топотом рассыпаются и вновь смыкаются над другой кроватью. Обследованный ещё какое-то время лежит с разинутым ртом и таращится в потолок: он видел Господа в силах. Или Сатану. Гамлет Суренович умел казаться обоими сразу.
***
Закончив ремонт венгерского прибора, я, как положено в медицине, испытал его действие на себе. Вычертив с помощью аудиографа график остроты слуха, с огорчением убедился, что слух у меня острее нормы во всем доступном человеку диапазоне частот и ещё прихватывает начало ультразвука, доступного собакам. Заглянул Емельян, я и на него надел наушники. Когда в них грянули тестовые созвучия почти грузинской чистоты и торжественности, глаза его округлились, и он показал большой палец.
Я вычертил график. У Емели слух оказался тоже лучше нормы, но он, поскольку выписка ему не грозила, мог этому факту только радоваться. Мне же радоваться было нечему, кроме скорой встречи с ротным сортиром, подзапущенным без меня.
– Молодец, – сказал Емельян, наслушавшись. – Пойду Гамлэту доложу.
Это должно было придать дополнительную торжественность моменту.
Скоро в кабинет диагностики вошёл сам Гамлет Суренович, на этот раз без свиты, один Емельян сопровождал его.
– Ну-ка, ну-ка… – длиннопалые кисти энергично тискали друг друга. – Порадуй нас, Новиков, своими успехами!
Он сел за прибор и долго вращал его рукоятки, вслушиваясь, как переливаются в наушниках благозвучные тоны. Недоверчивая улыбка на его лице переменялась в довольную, затем в весьма довольную. Емельян из-за его спины ещё раз показал мне палец.
– Прекрасно, Новиков, – снимая наушники, сказал Гамлет Суренович. – А когда он опять поломается?
– Никогда, – сказал я. – Схему я проверил, отрегулировал…
– Гарантия?
– Вечно.
– Ты нахал, Новиков, – задумчиво сказал он, снимая наушники. – Но к твоим ушам, оказывается, приделана неплохая голова.
– Инджи́нер! – с гордостью сказал Емельян.
– Зачем же выписывать такого специалиста? А, Емельян?
– Глупость сделаем. Пускай работает у нас. Элэктрика нет.
– Пожалуй, ты прав, – согласился Гамлет Суренович.
– Но я не электрик, – возразил я.
– А кто ты? – удивился Емеля. – Если с током работаешь?
– Я электронщик. Это разные специальности.
– Пара букв только разные! – стоя за Гамлетом Суреновичем, Емельян делал страшные глаза. – За пара букв спорить будем?
В сравнении с электроникой замена лампочек и ковыряние в розетках суть занятия не менее примитивные, чем чистка картофеля или колка дров, но поди объясни это Емельяну, которому нужен рядом слушатель грузинской поэзии. Так ведь и я, сказать по правде, не прочь был продержаться вдали от нарядов вне очереди ещё недельку-другую.
– Попробовать можно, – сказал я.
– Ну и прекрасно. – У баритона Гамлета Суреновича был приятный тембр гобоя. – Емельян, передай старшей сестре, пускай оформит прикомандирование.
***
После того разговора ещё неделю я занимался розетками, патронами, приводил в порядок старую проводку. Стоит только начать, как во всякой работе проявится свой интерес.
На правах электрика я получил доступ в операционную, где чудодействовал Гамлет Суренович, а иначе я мог бы попасть туда разве что в качестве оперируемого. Я чинил там, не торопясь, шнуры и вилки, и мог наблюдать через плечи ассистентов, как Гамлет Суренович расчищал носоглотки солдат от дремучих, с гражданки ещё, аденоидов, как приводил в порядок жёлтые от гноя гортани и пронзал гайморовы пазухи, как возвращал слух оглохшим воинам, извлекая из ушей, к их изумлению, заколевшие пробки серы. Все это он проделывал быстро и с чрезвычайным изяществом, заражавшим всех, кто был рядом. Даже я почти теми же движениями срезал изоляцию с проводов, чувствуя себя немножко артистом.
***
И как-то в воскресенье утром Емельян сказал:
– Собирай инструменты. К Гамлэту в гости поедем.
– Зачем?
– Пригласил. Там увидишь.
Спустя полчаса к отделению подкатила машина «Скорой помощи». В неё уселись мы с Емельяном, а также Рудь и изобретательный водопроводчик Мусатов, который тут же придумал лечь на носилки, чтобы ехать с наибольшими удобствами. И скорая помчала нас, подвывая перед перекрёстками, с окраины города, где находился госпиталь, в центр, где жил Гамлет Суренович.
Нынче в центре каждого большого города на боковых, неглавных улицах можно увидеть тихие многоэтажные дома кирпичной кладки, обнесённые лёгкой, но прочной металлической оградой. На их огромных лоджиях не сушится белье, возле них не стоят мусорные баки, никто не лепит в их подъездах объявлений об обмене жилплощади. Двор за оградой бывает покрыт выстриженным газоном, на котором резвится выстриженный пудель. В народе их называют просто – цековскими. В таком доме жил и Гамлет Суренович.
Шлёпая тапками, мы поднялись по лестнице на третий этаж. Дверь открыла тонкая зеленоглазая девушка в блеклых джинсиках. Она была ещё красивее своего отца. Какова же тогда матушка, если такое возможно? Емельян откашлялся и сказал:
– Здравствуй…те. Папа дома?
– Папа вас ждёт. Проходите, больные.
– А мы выздоравливающие! – бойко сказал Мусатов. – Но мы все равно пройдём!
Девушка улыбнулась и отступила, разглядывая нас.
Ей было на что поглядеть. Особенно Рудь хорош, у которого четыре красные лапы далеко вылезают из штанин и рукавов пижамы. В прихожую выбежала и с таким же улыбчивым любопытством обнюхала нас красавица колли. В этой семье спасу нет от красоты. У Емелиных шлёпанцев колли задержалась и дважды махнула струящимся хвостом, из чего я заключил, что Емельян здесь не впервые. А мне не рассказывал.
– Мы здесь подождём, – сказал он собаке. – Пускай папа выйдет.
За собаку ответила девушка:
– Он разговаривает по телефону. Подождите в комнате, зачем здесь стоять?
– Постоим, ничего, – вообще неизвестно кому сказал Емельян.
Всё стало ясно. Он не впервые в этом доме, и он на крючке у этой девицы, которая смотрит на него бесстрашно и даже насмешливо – видели бы это госпитальные сестрички! Девушка засмеялась и ушла, собака за нею процокала когтями по паркету, а где-то в комнатах Гамлет Суренович говорил раскатистым баритоном:
– Вы как хотите, конечно, Дмитрий Кузьмич, а моей ноги у этих жуликов больше не будет. Себя уважать перестану. Нужно было только фильтр сменить, больше ничего, а они взяли полностью за ТЭО один. А? Ну ничего не сделали, конечно! Не жалко несколько рублей, но эти жулики подменили амортизатор. Мой польский сняли, а поставили советское старье, теперь машина на ходу стучит как катафалк. Надо выходить из положения, Дмитрий Кузьмич, надо что-то придумывать. К вам в урологию никто не просился из сервиса? Дьяволы. Мои болезни переросли, до ваших не доросли. Сплошь молодые и наглые, до аденомы предстательной далеко… Взять бы их главного инженера на стол!
Дмитрий Кузьмич отвечал ему что-то, а мы в прихожей помалкивали и переминались с ноги на ногу. Начальство важный вопрос обсуждает. Гамлет Суренович снова заговорил:
– Я вижу единственный выход. Что? Только так. Подберу понимающего парнишку, оставлю у себя, пускай следит за машиной. Запчасти всегда достану. Советую и вам так же поступить, дорогой мой Дмитрий Кузьмич.
Рудь просипел:
– Эх, в моторах не шарю… Жил бы, как у Христа за пазухой.
– Молчи, оглобля, – шикнул на него Мусатов, но Гамлет Суренович услышал.
– Ребята, вы что там стоите? Ануш, выйди к людям, покажи, что надо делать! Мне разговор закончить надо! Ануш!
– Что ты кричишь, уже иду, – сказала хозяйка где-то в другой комнате. – Как воскресенье, у тебя обязательно разговор. С утра до вечера.
Дочь с собакой ушли в одну дверь, хозяин разговаривал за другой, хозяйка вышла из третьей. И ещё две двери вели невесть куда из этой прихожей, площадью в половину нашей палаты на двенадцать коек.
Хозяйка была в таких же джинсах, что и дочь, в такой же клетчатой рубашке, но ту все облегало, как обёртка конфету, а эту… что поделаешь, сороковник. Красавицей тоже не оказалась. Так бывает с южанками, ярко цветущими в юности и скоро увядающими. Как если бы дочери, подрастая, перенадевают на себя фамильный комплект красоты, природой отпущенный один на все поколения. Черты в общем те же, но расплывшиеся. Волосы будто те же, но протравленные химией и без блеска. Глаза в набрякших веках похожи на пуговицы из зелёной пластмассы. Впрочем, трудно судить о женщине воскресным утром, когда она сама себя не узнает без грима, да непочатая уборка вся впереди…
– А, Емельян, – хозяйка подбила рукою причёску, тут же съехавшую на другой бок. – Что так рано приехали? Проходите сюда, в коридор.
За четвертой дверью распахнулся коридор, широкий и длинный, на велосипеде кататься можно.
– Вот ванная, – сказала хозяйка. – Кому ванную, мальчики?
– Нам, – сказали Рудь с Мусатовым.
– А телевизор на балконе, – сказала хозяйка, сдерживая зевоту. До меня дошло, для чего понадобился в гостях мой инструмент.
– Я бытовую технику не ремонтирую, – сказал я.
Хозяйка удивилась.
– А кто ремонтирует? Разве ты, Емельян?
– Он всё ремонтирует, – Емельян оттёр меня к балкону. – Вы идите, Ануш Геворковна, я сам покажу фронт работ.
Хозяйка пожала плечами и ушла, потряхивая жирноватыми бёдрами.
– С ума сошёл? – зашипел Емельян. – Зачем выступаешь? Тебя как человека попросили помочь…
– Никто меня не просил. Привезли с инструментом, телевизор вынесли на балкон, чтобы в комнате не нагадил.
–– На что обиделся, – сказал Емеля. –Он всегда на балконе стоит, это второй телевизор. Пойдём, не заставляй, чтобы Гамлэт сам просил. Некрасиво получится.
– Что же тут некрасивого? Это его телевизор, может сам попросить.
– Лично я прошу. Сделай, как для меня.
Я посмотрел в его фиолетовые глаза. Да, он искренне хотел, чтобы все, для чего он привёз нас сюда, было сделано наилучшим образом. Нельзя было предположить, что мужественный Емельян просто держится за синекуру в отделении. Причина в этой девице, ей желает угодить. Черт её знает, может, ей нравится смотреть балконный телевизор…
– Емеля, я в самом деле по бытовой электронике не спец. Но попробую, – сказал я.
***
Застеклённый балкон оказался просторнее кабинета диагностики, хотя и заставлен вещами, высланными из остальной квартиры по причине плохой сочетаемости с обновами.
Емельян посидел со мной рядом, посмотрел, как я снимаю заднюю стенку со второго телевизора, ещё и цветного вдобавок. Безо всякого интереса он встретил вид хаоса деталей, живописно окутанных серым мхом пыли. Ясно, с кем ему рядом хочется быть сейчас и на кого смотреть.
– Зачем здесь страдаешь? – спросил я. – Иди к ней.
– Не могу, – сказал Емельян.
– Пижама мешает? – предположил я.
– Ни при чём пижама… – вздохнул Емельян. – Жизн мешает, друг.
И он отправился в ванную. Стук молотков, сбивающих там старый кафель со стен, моментально усилился.
***
То, что день за работой перевалил за полдень, я понял по урчанию в желудке. Гамлет Суренович не переставал говорить по телефону. То он звонил куда-то, то собирался выйти к нам, но аппарат трезвонил снова, и он, чертыхаясь, поднимал трубку. Его кабинет выходил окном на балкон, так что вскоре я оказался в курсе многих его забот.
Я потрошил телевизор, а он, встречаясь взглядом со мной, приветливо помахивал рукою и с отвращением показывал на трубку, громадной пиявкой присосавшуюся к его лицу.
Ничего не желая знать, а единственно благодаря звучности его баритона, я узнал, например, что он не настолько богат, чтобы выкладывать за несчастный распредвал сто шестьдесят рублей, но за сто тридцать бы взял, пожалуй. Я узнал, что скоро в Москве собирается конференция военных отоларингологов, он получил приглашение и должен выступить с докладом, чтобы через год получить приглашение на следующую конференцию, в Варне. Я узнал, в какую проблему вылились поиски жениха для Чары, ведь родословная у жениха должна быть не хуже, чем у неё, желательно лучше, но поди отыщи в нашей отдалённой республике хотя бы такую же родословную – сплошь выродки с медалями, а не настоящие колли. Спустя два разговора я узнал, что с женихом для Гортензии тоже проблемы. Разумеется, от претендентов нет отбоя, но прежде рано было об этом думать, а когда время подошло, все оказалось не так просто. Нет в нашем городе партии, подходящей во всех отношениях. Сейчас встречается с хорошим мальчиком из влиятельной семьи, мальчик неглупый, с перспективой, но, к сожалению, не армянин этот Игорь. Родня таким нюансом недовольна, а мы не можем не считаться с родней, у нас так не принято. Родня советует послать девочку на лето в Ереван, тетя Сатыник подберёт там партию, подходящую во всех отношениях.
Я порадовался, что Емельян ничего этого в ванной не слышит. Наверняка его не рассматривают, как партию. Емеля мог сильно огорчиться, услышав это, а со своим темпераментом и натворить чего-нибудь. Закатать, к примеру, в ковёр эту самую Гортензию, да и дезертировать с нею из армии в дикие горы, где придётся ей остаток жизни выделывать шкуры и жарить ему шашлыки. Но он мог просто взять и перевернуть вниз головою уважаемого Гамлета Суреновича, и как следует потрясти.
Многое я узнал о проблемах этого красивого семейства и не позавидовал трудностям их жизни.
Но любопытство моё слабело в той же степени, в какой нарастал аппетит. Спустя ещё час я понял, что есть мне уже не хочется. Хочется жрать. Стук молотков в ванной тоже слабел и наконец перешёл в позвякивание, напоминавшее хозяевам, что жизнь ещё теплится в тружениках, но не худо бы поддержать её, пока не угасла. Гамлет Суренович посмотрел на часы и спохватился.
– Ануш! – крикнул он, зажав телефонную трубку. – На минутку сюда! Ануш!
Вой пылесоса в глубинах квартиры смолк, и хозяйка вошла в кабинет – в косынке и переднике, руки в резиновых перчатках.
– Что ты кричишь? Что случилось?
– Ничего не случилось. Половина второго, Анушджан.
– Ну и что?
– Надо людей покормить.
– Покорми, если надо! Мне надо уборку закончить и себя в порядок привести к шести часам. Когда я буду обедом заниматься?
– Но я же не умею, Ануш-джан. Что я им приготовлю?
– О Боже! – сказала хозяйка. К сожалению, я её отлично слышал, а она не видела меня. – Объясни, зачем ты их в дом таскаешь? Чем плох тебе старый кафель, почему для телевизора мы не можем, как люди, вызвать мастера из ателье?
– Ануш-джан, это свои мастера, они на совесть сделают. Платные только деньги возьмут…
– О боже! – сказала хозяйка и подняла трубку зазвонившего телефона. – Нет его! Сегодня не будет! – и трахнула её на аппарат. – Думаешь, много денег экономишь, да? За ними вечно переделывать приходится, им же нет интереса работать!
– Ануш-джан…
– А мне как будто нет других дел, как твою обслугу обедами кормить, и ещё смотреть, чтобы не украли!
–Так громко не надо, Ануш-джан, – сказал Гамлет Суренович, он-то видел меня в окне. Хозяйка оглянулась, посмотрела мне в глаза и только рукой махнула, словно то, что я услышал, ничего не прибавляло к тому, что я должен был знать о себе сам.
Бросив инструменты на столе, где стоял распахнутый настежь, вывернутый наизнанку телевизор, я в коридор-то вышел ещё шагом, но возле ванной не выдержал и мимо нее уже пробежал – кафельный бой на полу, кроссворды отбитых плиток на стенах, пижамы на корточках, – рванул художественно обитую дверь и захлопнул её перед самыми клыками красавицы Чары, кинувшейся, сучка такая, ловить беглую обслугу. Через три ступеньки я скакал вниз по лестнице, и тапки бичами щелкали по пяткам, и уши мои полыхали как два красных фонаря. Черт бы драл эту Ануш с её правотой!
***
Поздно вечером машина «Скорой помощи» привезла ребят в госпиталь – довольных впечатлениями дня, приятно утомлённых, накормленных-таки домашней пищей. Мусатов начал допытываться, давно ли я страдаю припадками и как добирался до госпиталя через полгорода в полной форме сумасшедшего и без денег, но я его послал на три буквы, беседа наша кончилась. Емельян в моей палате не появлялся.
После отбоя он все-таки заглянул в дверь.
– Инджи́нер, спишь?
– Сплю.
– Иди сюда. Разговор имею.
Я натянул штаны и вышел в коридор, освещённый синими дежурными лампочками. Емельян смотрел на меня исподлобья.
– Зачем так сделал, слушай? Зачем телевизор бросил? Ты Гамлэта на всю жизн обидел.
– Пусть вызывает мастера. Я помогу деньгами, если у него трудности.
– Деньги Гамлэту твои не нужно. Ему уважение нужно. Он тебя лечил, а ты в лицо ему плюнул. Зачем?
Проще всего было бы повернуться и отправиться спать, а завтра сделать то, что я решил. Но оставлять этим людям на поругание беззащитного чемпиона тоже нельзя. И я сказал:
– Хорошо, я объясню тебе, зачем. Только ты сначала объясни мне, дураку: почему ты так к Гамлету привязался?
– Не к Гамлэту! – вспыхнул Емеля. – К медицине. Я больше не хочу юристом быть. Доктором буду. Гамлэт обещал помочь, после дембеля поступать в медицинский буду.
Я чуть не присвистнул – захомутали моего дружка. Не может он жить без образца, и теперь им сделался, значит, выдающийся медик Гамлет Суренович. Я спросил:
– Ты говорил ему, что твой отец большая шишка в Тбилиси?
– Нет. Если ты скажешь – накажу сильно.
– Ну и зря. Твои шансы бы сильно повысились.
– Насчёт медицинского?
– Насчёт медицинского тоже. Но главным образом – насчёт Гортензии…
– Сюда не лезь, инджи́нер!
Ох, трудно помогать человеку, состоящему из грузинских стихов и мышц. Но отступать нельзя. Пусть врежет, в крайнем случае…
– Неприятный вопрос, Емельян. Как ты к взяточникам относишься?
Дружок мой погонял по скулам желваки, но ответил:
– Нехорошо. Почему спрашиваешь?
– Потому что твой несравненный Гамлет – взяточник.
Не наша бы дружба – болтаться бы мне сейчас ногами кверху. Емельян повёл шеей вбок, удерживая себя, и даже кулаки у него побелели, но он только сказал:
– Докажи. Но если не докажешь…
– Тут и доказывать нечего. Сегодня Рудь, Мусатов и я давали ему взятки. Своей работой. А он их спокойно брал.
– Дурак. За что взятки?
– Да вот за это самое вместо хэбэ, – я подёргал пижаму на его вздымающейся бурно груди. — За паровые биточки в столовой, за тихий час вместо строевой подготовки.
– Мы из уважения работаем. Он доктор.
– Да, он хороший доктор. Но в отделении есть другие хорошие доктора, а солдаты работают только у него.
– Это не взятка! – Емельян сопротивлялся так, словно я нож в него вдавливал, а не это слово.
– Самая что ни на есть, – налегал я на рукоять. – Это хуже, чем взятка деньгами, потому что мы холуйствуем.
– Что мы делаем? – Емельян сопротивлялся изо всех своих могучих сил. – Я не понимаю это слово!
– Не знаешь, кто такие холуи?
– Матерное слово? Не знаю.
– Не матерное, к сожалению. Холуи – это люди, которые едят, пьют и поют в твоём доме в Тбилиси, и за это называют твоего отца великим. А сегодня мы с тобой были холуями в доме Гамлета.
– Неправда! – упирался Емельян.
– Спроси у Ануш Геворковны, она разбирается. Не мы там первые. Она нас назвала обслугой. А могла назвать холуями, по-русски одно и то же.
– Нет, она не могла, – мотал головой Емельян. – Ты инджи́нер, я чемпион…
– Это сегодня-то?
– Это всегда! – И Емельян отшвырнул мою железку, не позволив ей нарушить свою целостность. – Ануш так не говорила, не выдумывай. Она тоже не знает этого слова. Ты ошибся. Ослышался. Понял?
Я понял, что он поверит только собственным ушам и глазам, слишком важно для него это семейство. А захочет он что-либо понимать или нет, будет зависеть от зеленоглазой Гортензии.
– Емеля, – сказал я. – Тебе нужно знать ещё кое-что. Гортензию хотят отправить в Ереван…
– Молчи! – блеснул он зубами. – Сюда совсем не лезь.
И никакая дружба не избавила бы меня от увечья, проговори я ещё хоть слово о дочке Гамлета.
– Как хочешь, – сказал я. – Завтра я выписываюсь к чёртовой бабушке. Налечился, здоров.
***
Утром во время обхода я попросил палатного врача выписать меня по причине отличного самочувствия. Он удивился и ничего не сказал. Час спустя меня вызвали к начальнику отделения.
Гамлет Суренович сидел за столом свежий, благожелательный, благоухающий французской туалетной водой.
– Что я слышу, Новиков? В чем дело? Тебе в отделении плохо живётся?
– Живётся хорошо, Гамлет Суренович, но меня в роте ждут.
Сам не знаю, почему я это ляпнул. Мой старик в войну был дважды ранен и действительно оба раза прежде времени сбегал из госпиталей, чтобы не потерять свою часть. И его на самом деле ждали в части, хотя, казалось бы, какая разница, с кем рядом погибать… А я в своей роте никому не был нужен, и Гамлет Суренович знал это не хуже меня, так что он просто внимания не обратил на глупый довод.
– Если на Ануш обиделся – прямо скажи.
– За что обижаться? Она права.
– Иногда мужчина должен уметь не слышать женщину. Ты не женат ещё?
– Нет. При чем здесь это?
– Один из законов семейной жизни. Когда-нибудь пригодится. Инструменты я привёз. Что-то в ординаторской светильник мигает, посмотри его, пожалуйста.
Ни слова о распотрошённом телевизоре, о гордый Гамлет!
– Я просил меня выписать, – напомнил я.
– Но что произошло? – терпеливо спросил Гамлет Суренович, весь доброжелательное внимание, весь воплощение интересов дела, которые всегда будут выше капризов некоторых невыдержанных молодых людей.
– Я выздоровел, больше ничего.
– Ты давно выздоровел. Но ты прикомандирован к нам. Не хочу давить приказом, ты ведь интеллигентный молодой человек, Новиков, должен сам понимать наше положение. Отделение большое, хозяйство сложное, без помощи здоровых ребят мы просто не сможем работать…
– Мне не нравится, как мы вам помогаем. – Меня понесло, но держать себя в узде не хотелось, бывает так. – Мне не нравится, за что мы у вас работаем.
– Хочешь сказать, строевая подготовка больше нравится?
– Больше, чем обслуга.
Гамлет Суренович снял, наконец, с лица доброжелательную улыбку.
– Сколько тебе лет, Новиков?
– Двадцать два.
– Ты знаешь, что такое юношеский максимализм?
– Догадываюсь.
– Тогда ещё раз сформулирую. Во-первых, это нежелание считаться с реальностями жизни, а во-вторых, недооценка опасностей, заключённых в во-первых. Ведь я, как офицер, обязан отправить тебя на гауптвахту за неисполнение приказа.
– Сделайте одолжение, – сказал я искренне.
– Но я не приказываю. – Он не слышал неумной дерзости. – Я прошу тебя, как обычно: Новиков, дорогой, возьми инструмент и почини светильник в ординаторской. У персонала от его мигания глаза болят.
– В госпитале есть дежурные электрики, – сказал я. – Выпишите меня, Гамлет Суренович, иначе сбегу.
– Ох, какой упрямый, – сказал он неодобрительно, но и не зло: не станет ведь разумный человек злиться на безмозглого, действующего себе во вред. – Хорошо, я прикажу готовить тебя к выписке.
– Разрешите идти?
– Идите, Новиков.
Холодно-вежливое «идите» возвращало нас на исходные позиции – подполковник и рядовой, врач в белом халате и один из песочного множества больных. Я пошёл к двери, но меня остановил голос Гамлета Суреновича, чуть менее уверенный, чем обычно:
– Секундочку, Новиков…
Он подыскивал слова. Такого ещё не было – чтобы он подыскивал слова.
– Вот что… Пожалуй, не стоит особенно афишировать ваш визит ко мне. Домой, я имею в виду.
Черт возьми, он испугался. Вот откуда терпение, с которым выносил мои дерзости, а интересы дела тут ни при чем! И вдруг он стал мне скучен, великолепный Гамлет.
– Обещаю, – сказал я, и вышел из кабинета.