все главы
По горячему накатанному рельсу ехал паровоз. Настолько гордый, что без вагонов ехал, сам по себе. Передними лапками перебирал он быстро до неотчётливости, задние же, вывернутые коленками в небо, двигались солидно, как шатуны; усы же мотались по ветру, изображая дым. Андрюха наставил было палец семафором, но кузнечик щёлкнул и трещащим розовым клубочком растворился в зное.
Тогда Андрюха лёг и послушал рельс. Пело неразборчиво и тихо. От поезда, идущего далеко за горизонтом, звук иной, дробный и толстый. А это – жара звенит над путями в обе стороны, в Россию и в Туркестан. Однажды Андрюха спросил: «Мы кто, папа, Туркестан или Россия?» «Туркестан» «Значит, мы турки теперь?» «Мы русские всегда, Андрюха». «А они – турки?» – показал Андрюха на глиняные кибитки в отдалении от станции. «Тоже не турки. Они казахи» «А кто лучше, казахи или русские?» «Человеки лучше» – сказал папа. «Тогда пускай тут будет Человекия» – заключил Андрюха. «Да она здесь и так» – согласился папа.
***
Андрюхина Человекия лежала на плоской морщинистой степи под высоким небом, на котором с утра до вечера висело солнце, не заслоняемое всё бесконечное лето ни облачком.
Ещё тут были рельсы на черных, пронзительно вонючих шпалах. К ним прилегал перрон с низенькой оградкой. К перрону жалась, в свою очередь, станция красного кирпича с двуглавым орлом на вывеске. А на станцию бросала жидкую тень акациевая рощица, а неподалёку ещё такая же окружала дом, тоже красный, где живут Андрюха с папой. Ещё тут Таня сейчас живёт, но она приехала на каникулы. Жить здесь всегда Таня не может, нет гимназии.
В отдалении от станции, тоже вдоль рельсов, водокачка – глинобитный длинный сарай с трубой, напояющей паровозы. Ещё далее рассыпались низенькие слепые кибитки, облепленные кизяком. За ними до самого неба уходит бурый песок в голубых ёжиках полыни, и все это вместе называется Чолгар.
Через два дня на третий у перрона, с одышкой и пышными перьями пара, останавливался пассажирский поезд из Оренбурга. Папа встречал его в красной фуражке. На перроне сидели молчаливые тёмные старухи с товаром на продажу. Товар – мотки верблюжьей шерсти, белые шарики курта да несохнущие лаковые лепёшки на бараньем жиру. Из гербовых вагонов первого класса господа выходили редко, не всегда хотя бы любопытствовали из занавешенных окон. Из второго класса спускались порой студенты и барышни под кружевными зонтиками. Они ходили вдоль товара и удивлялись каменной твёрдости курта: «Это возможно есть? Неудивительно, что у туземок два зуба на троих!» Зато из класса третьего непременно высыпали мастеровые в поддёвках и мужики в армяках, несмотря на жару. Эти непременно покупали лепёшки. Дивясь дешевизне, долго щупали и нюхали их, прежде чем отломить кусочек.
На другом конце перрона, подальше от папы, показывал себя проезжему народу Миша, машинист с водокачки. Мужикам он гнусил: «Расея-матушка, за хлебом попёрла… Не баловать тут, с поезда сыму!» Миша в путейской фуражке, оттого мужики ему кланялись, стаскивая шапки. Господам и студентам Миша кланялся сам.
Не любил Андрюха Мишу. После каждого пассажирского Миша быстро напивался и начинал вихляться по перрону, орать на всю безмолвную степь: «Кал есмь, гной и червь поганый, человек бо суть! Сказано ибо, горе тебе, Вавилон, город крепкий! Всех прокляну!». Завидев Андрюху, Миша пробовал его изловить и, если получалось, обслюнявливал: «Баринок! Баринок, ручку дозвольте! Для лобызания!» Андрюха тоже начинал орать. Тогда из станции появлялся папа и тащил Мишу за ворот к водокачке, под струю.