все главы
В тот день я проспал завтрак и обед, а к ужину меня растолкал обеспокоившийся Вова. Разумеется, все перепуталось – в восьмом часу вечера я умылся, побрился и позавтракал макаронами по-флотски, которыми другие ужинали. И вспомнил, что сегодня дежурит Татьяна.
И да, она сидела на посту, вертела тампоны, свежа и язвительна, как обычно. А у меня ломило спину и в башке грохотал вертолёт, хотя уже в отдалении. Но не могла же она отдыхать дольше меня!
– Привет, – крякнул я, опускаясь на стул рядом с ней. – Когда ты выспаться успела?
– Утром. Тридцать пять минут поспала, да так сла-адко… – Она потянулась, выгибая узкую спину, и от души зевнула. С такими зубами можно зевать в порядке концертного номера – полыхают во рту две сплошные влажно-белые подковы, одно удовольствие смотреть.
– Дольше не дали?
– А я сама не люблю днём спать. Жизнь проходит, а ты валяешься бревном.
– Спасибо, комплимент понят. Как Машечкин, пришёл в себя?
– Ему спешить некуда. Не меньше суток будет в шоке.
Я взглянул в аквариумное окно. Знакомая картина: на обеих кроватях тела, рядом капельницы, прозрачные трубки, равномерный ход гармошек под колпаками аппаратов искусственного дыхания. Только теперь простынею укрыт не отвлечённый оперированный, а человек, которого я знал.
Тихий Машечкин был из тех, кого видно в строю и в работе, в остальное время они растворяются в атмосфере. Зато никто в роте не умел так печатать шаг по плацу, так браво поворачивать через левое плечо кругом, так возникать из атмосферы по приказанию старшины Александрóва – сам старшина покачивал головой, изумлённо и одобрительно. Опять же никто в роте не умел так долго – четыре минуты! – продержать на упражнениях ногу поднятой в парадном шаге, с вытянутым носочком, и за эти четыре минуты ни на секунду не усомниться в необходимости стоять на месте с поднятой ногой. И вот тихий Машечкин, образцовый солдат, лежит под простыней…
– А кто второй? – спросил я, потому что вчера, когда привозили Машечкина, палата была пуста.
– Шинкаренко твой, кто ещё.
– Его же взяли в нейрохирургию.
– Вернули в реанимацию. Тоже трещина в черепе, от этого развилась гематома.
– Синяк, что ли?
– Мозговая гематома. Как опухоль. Он у них дышать перестал.
– Пока я спал?
– Вот именно. Проспать не то ещё можно.
– Тань, а ты знаешь…
– Все отделение знает. Что ты тоже должен был ехать в той машине.
– Я не об этом. Хорошо, что я с вами вчера поехал.
– Конечно. И нам помог, и своим ребятам.
– Тань, ты же все всегда понимаешь. Не об этом я тоже. Хорошо, что я с тобой вчера поехал. Мне с тобой хорошо.
– Иди-иди, не подаю, – сказала Татьяна. – За следующую взялся?
– Не надо, Тань…
Мне на самом деле было хорошо с нею рядом. Она меня понимала лучше и быстрее, чем я сам себя понимал, она была свежа и хороша, словно не было бессонной ночи в операционной, и я был цел и в малейших подробностях здоров – мне было бессовестно хорошо сейчас. Нельзя так распускаться.
– Что врачи насчёт них говорят? – спросил я.
– Шинкаренко выкарабкается, говорят. Гематома бы только рассосалась скорее, остальное придёт в норму.
– А Машечкин?
– Ой, там тридцать три несчастья. Его после нейрохирургов ещё и Аркадий оперировал. Разрывы печени оказались.
– И челюсть у него?
– Это потом. Пусть с остальным разберётся сначала.
– А ты как думаешь, Тань? Разберётся ведь?
– Ничего я не думаю, – сказала Татьяна, трижды сплюнула через левое плечо и продолжила вертеть тампоны.
***
По коридору приближались к нам Хананьян с Белоконем, оба дежурные, каждый в своём отделении. Майоры. Фредерик Генри не отказался бы у них лечиться, и не прогадал бы, предусмотрительный янки.
– Привет, красавица! – помахал игриво старший Белоконь. Врачи в большинстве своём привыкли, что медсестры в госпитале юные и хорошенькие, но некоторые привыкнуть не могли, слишком уж силен и разнообразен был раздражитель.
– Мы пятый раз сегодня видимся! – стрельнула Татьяна глазками.
– Хоть десятый. Ты же все равно красавица! Как там мой?
Вот уже и «его» сделался Машечкин. Лежит без чувств, и понятия не имеет, сколько незнакомых людей называют его своим.
– Дренаж его мне не нравится, – сказал Хананьян.
– Посмотри-ка сам, Аркаша.Татьян, ты что, одна? А где Фая?
– Катетеры ставит.
Меня майоры вообще не замечали. Пока я здоров, им в голову не придёт считать меня своим, хотя торчу в отделении уже три месяца.
Майоры вошли в палату интенсивной терапии. В окно я видел, как они осматривали недвижимого Машечкина, щупали его голубые ноги, о чем-то переговаривались. Белоконь подкрутил зажим на трубке капельницы, капли замелькали чаще. Татьяна поджала губы – её работу подправили.
В коридоре показалась фигура в пижаме и синем халате внакидку. Опираясь на палку, фигура ковыляла к нам. Младший Белоконь. Я сказал Татьяне:
– Узнаешь попутчика? Мой боевой командир, между прочим. Родной Аркашин брат.
– А он ничего, – оценила Татьяна. – Симпатичнее Аркаши.
– Моложе, только и всего.
– Ну, ты ведь тоже моложе, – возразила Татьяна, – а нисколечко не симпатичнее. Даже страшнее.
Что с ней будешь делать?
На бледном Генкином лице обозначились скулы, которых прежде и в помине не было. Мне он еле кивнул, подойдя. Спросил у Татьяны:
– Девушка, майор Белоконь у вас? В хирургии сказали, к вам спустился.
– Здравствуйте, молодой человек, – сказала Татьяна. – В палате майор Белоконь. Подождите здесь, скоро выйдет.
– Здравствуйте, девушка, – убито сказал лейтенант Гена. – Извините…
Он обеими руками опирался на палку, уставясь в пол и покачиваясь, и мелко перебирал губами, как зажившийся долгожитель. Я спросил:
– Гена, что с тобой?
– Нога болит, – сказал, он безучастно и поднял на меня больные глаза. – А что такое?
– Плохо выглядишь. Да не бойся ты Великанова, Гена, нет у него прав отправлять человека на точку.
Гена не слушал меня.
– Шинкаренко в этой палате лежит? – спросил он.
– В этой.
– Аркадий у него?
– У него.
– Ну и как он?
Я понял, что его интересует Шинкаренко. И сказал:
– Тяжёлый. На искусственном дыхании лежит.
– Умрёт?
– Не переживай ты так, Гена. Здесь не таких с того света вытягивают.
Гена сгорбился ещё больше.
– Ну что он там застрял, Аркадий? Позови его.
– Им нельзя мешать, – сказал я. – Сейчас выйдут.
– У меня нога болит… – казалось, он сейчас заплачет.
Открылась дверь палаты и оба майора вышли.
– Ты что тут делаешь, Гена? – спросил майор Белоконь. – Рано тебе разгуливать.
– Аркаша, я пойду-ка других посмотрю, – сказал Хананьян деликатно.
Я тоже отошёл от братьев, чтобы не мешать семейным разговорам, сел опять рядом с Татьяной – сегодня никто бы не смог меня от неё оторвать. А братья пошли по коридору к выходу. Гена бухал палкою и что-то объяснял, майор Белоконь смотрел на него недоверчиво. У выходных дверей остановились.
– Ну-ка, повтори! – сказал Аркадий.
Геннадий нервно оглянулся на нас и повторил ещё тише. Аркадий присвистнул и покрутил пальцем у его виска.
– Пойдём-ка температуру мерить!
И вывел братца под руку на лестничную площадку.
***
А ночью случилась авария.
Проспавшись как следует днём, я долго не мог уснуть. Вова высвистывал носом, а я лежал в постели и при свете ночника читал о возвращении на фронт лейтенанта Генри.
Похоже, эта книга будет преследовать меня всю армейскую службу. Шёл третий час ночи, и просто прелесть как все складывалось у Фредерика. Война с прибылью окупала его расходы, поставляя за них переживания замечательной остроты.
И вдруг свет погас.
Ладно, подумал я в первую секунду, придётся спать. Лампочка перегорела, подумал я в следующую секунду. Но темным было и стекло в двери, значит, света нет и в коридоре. Дальше я ничего не успел подумать, потому что услышал Татьянин крик:
– Фая, быстро сюда! Тока нет! Разбуди Хананьяна!
С майором Хананьяном я столкнулся в коридоре – тот проснулся без помощи Фаи, от одного Татьяниного голоска. Мёртвого поднимет – это про неё.
***
Палата интенсивной терапии освещалась бликами от окон соседнего корпуса, где находилось отделение нейрохирургии. Энергия отключилась только в нашем корпусе. В чуть разбавленной жёлтеньким темноте я увидел Татьяну – она налегала на рукоять, выступающую из колпака аппарата искусственного дыхания на чрезвычайный случай. Фаина только что начала качать рукоять другого аппарата, и я увидел, как дрогнула и поднялась грудь Шинкаренко. Сколько же времени он оставался без воздуха?
– Девочки, не теряться, – негромко сказал Хананьян. – Сергей, бегом за Аркашей, без него мы не справимся. И электрикам позвони! Аврал. Все при деле.
В отделении хирургии над нами свет был в исправности. Майора Аркашу я растолкал, и он затрусил, на ходу просыпаясь, к нам вниз по лестнице. Звонить электрикам смысла не было. Сейчас до них не дозвонишься, скорее сам разберусь, что случилось.
На первом этаже свет горел. И в подвале. Значит, сложностей быть не должно. Вероятнее всего, сгорел предохранитель, относящийся к нашему этажу. Это мы сами в состоянии починить.
Распределительный шкаф стоял в углу подвала – голубой, высокий и неприступный, как сейф. Такие открываются обыкновенной щепкой. Сейчас и щепка не понадобилась – дверь шкафа была приоткрыта.
По технике безопасности положено прежде, чем открывать эту дверь, потянуть на себя рукоять на боковой стенке шкафа. Начинка обесточивается и можно браться за все голыми руками.
Но в этом случае погрузится в темноту весь корпус, все его отделения, включая подвал, тогда от этой безопасности проку нет. И я открыл дверь просто так, не трогая рубильника.
Голубые, жёлтые и красные шины вытянулись в шкафу, как лыжи в витрине магазина спорттоваров. Посередине каждая такая лыжа имела фарфоровый куб с металлическими выводами сверху и снизу, и это был предохранитель. Внутри одного из них испарилась свинцовая проволочка, но поди догадайся в каком, выглядят все они одинаково. На бетонном полу внутри шкафа валялось с полдесятка предохранителей – электрикам лень сунуть в сумку перегоревший, бросают их здесь.
Ладно, время бежит. Что можно сделать? Вон лежит дощечка от ящика, уже руки не голые. Дощечкой я поддел предохранитель из крайней слева тройки, под которой на стенке написано «РЕНТ. КАБ». Сейчас рентген не нужен, предохранитель можно изымать, и он упал в подставленную руку. До шин дотрагиваться нежелательно, триста восемьдесят вольт обугливают человека. Обугливаться не хотелось. Под средней группой из трех шин написано «ВВОД В РХ» – в рождество Христово? – нет, конечно, так обозначены реанимация и хирургия. Какой же предохранитель из трех относится к реанимации, хотел бы я знать?
Начнём по порядку. Дощечкой я вытолкнул из зажимов крайний слева предохранитель, сунул в карман, хотя уже ясно, что этот целый, – при отъединении брызнули искры. Интересно, в каком крыле у хирургов погас сейчас свет? Осторожно, стиснув в пальцах фарфоровые бока, вставляю в пустые зажимы предохранитель от рент. каба. Ббукетик искр, будто нож коснулся точильного круга – отлично, поздравляю какое-то из крыльев хирургии. Какой попытать дальше? Подряд не пойду, попробую обойти судьбу, обожающую решения с третьего раза. Поддеваю дощечкой крайний справа предохранитель – искры, черт! Другое крыло хирургии! Судьбу не обойдёшь, назад его. Остался средний. Поддеваем – нету искр. Перегоревший. Достаю из кармана целый, зажимаю пальцами насмерть и… встав…ля… Вспышка! Руку окатило брызгами огня, но дело сделано. Теперь втолкнуть его дощечкою поглубже, для надёжности. Аппараты искусственного дыхания работают. Сон электриков не потревожен.
Все это заняло не более двух или трех минут. Я и рассказываю так подробно только для того, чтобы увериться, что не протянул в подвале лишнего времени. Но и за эти несколько минут в палате интенсивной терапии произошло слишком много событий для нормально текущего времени. Из чего можно сделать вывод о связи времени не только с пространством и скоростью, но и с напряжением человеческих чувств.
Дело в том, что пока не было света, в палате интенсивной терапии умер ефрейтор Шинкаренко.
***
Я не врач, и не могу рассказать о происшедшем с достоверно медицинскими подробностями, тем более что меня тогда в палате не было. Зато наутро меня, участника ночных событий, пригласили в кабинет Зайкова. А там бело от халатов и шапочек. Кроме наших врачей явились на пятиминутку хирурги, уж больно из ряда вон выходил ночной случай.
Первым на правах дежурного врача докладывал Хананьян. Скучным голосом, уставясь в бумажки и шевеля увесистым носом, он доложил обстоятельства. Примерно через полминуты после отключения электроэнергии медсестра Гамаюнова продолжила вентиляцию лёгких больному Машечкину ручным способом. Ещё примерно через минуту продолжена вентиляция больному Шинкаренко. Из отделения хирургии поступила помощь в лице дежурного врача майора Белоконя.
– Мистика какая-то! – сказал подполковник Силкин и чмокнул искусственной челюстью. Там, где в его возрасте положено бы светиться лысине, у него произрастал седой густейший ёжик, а там, где место волосам, оставалась щетинка «под ноль». Причёска называлась полубокс. Силкин заключил: – Как только ЧП, обязательно дежурят Хананьян с Белоконем!
Хананьян пошевелил в недоумении кудрявыми бровями, но Силкин замолк так же внезапно, как прозвучал. Хананьян продолжал доклад. Усилия по проведению реанимационных мероприятий были сконцентрированы на больном Мишечкине, как непосредственно угрожающем экзодировать. В этом, видимо, заключалась ошибка, мероприятия надо было с самого начала разделить между больными.
– Георгий Акопович, вы уж предоставьте командованию разбираться в ваших ошибках! – опять перебил его Силкин.
Хананьян откашлялся и продолжал. Примерно через три минуты после начала мероприятий с Машечкиным, доктор Белоконь проверил на всякий случай пульс у больного Шинкаренко и не обнаружил его.
– Странно б, если б обнаружил! – заметил Силкин. – Он же у вас полторы минуты не имел дыхания. Он же у вас не ныряльщик!
Хананьян уставился на Зайкова. Тот кивнул – продолжай, мол. И Хананьян продолжал бубнить. После установления факта клинической смерти доктор Белоконь начал производить внешний массаж сердца, но в первые тридцать секунд периферическое кровообращение не восстановилось.
– Кровать у вас мягкая! – заявил на это Силкин. – Надо было на полу его массировать.
– Кровати в палатах интенсивной терапии достаточно жесткие, – сказал Зайков. – Мы делаем на них массаж с хорошими результатами. Не останавливайтесь, Георгий Акопович.
Хананьян продолжал. Примерно через минуту массажа сделано заключение о потере сердечной мышцей тонуса. С целью устранения атонии миокарда введён внутрисердечно кубик 0,1-процентного раствора адреналина. Тонус не восстановился. Был сделан вывод о фибрилляции желудочков.
– Догадались! – щёлкнул челюстью Силкин.
Отсутствие электроэнергии, продолжал Хананьян, не позволило воспользоваться дефибриллятором. Было принято решение провести открытый массаж сердца.
– Кем было принято? – спросил Силкин.
– Мной, – отозвался с места майор Белоконь. Он сидел рядом с Хананьяном и рисовал изумительные по сложности виньетки.
– Кем же ещё, – хмыкнул Силкин. – А позвольте спросить, товарищи дорогие, каким освещением вы располагали на момент начала операции?
– Два аварийных фонаря с аккумуляторами, – сказал Белоконь. – Нормальный свет. Вы сами рассказывали, Федор Григорьевич, сколько раз на фронте при коптилках оперировали.
– То на фронте, не путайте, – постучал по столу пальцем Силкин, отвергая возможную лесть. – Тогда и спрос был другой, и учёт показателей!
– Продолжайте, пожалуйста, Георгий Акопович, – вмешался Зайков.
Хананьян продолжал. Грудная клетка больного была вскрыта по четвёртому межреберью от края грудины до задней подмышечной линии, после чего… гм… в палате появился свет. Был задействован дефибриллятор. Со второй попытки фибрилляция желудочков прекратилась, сердце начало работать. Вскоре оно восстановило свою функцию полностью. Состояние больного в настоящее время удовлетворительное.
В наступившей тишине чмокнул Силкин.
– Ну и как это назвать, товарищи? Хирургический экстремизм. При малейшей возможности – резать, кромсать и пороть!
– А что оставалось? – спросил Хананьян.
– Не выгораживайте дружка, некрасиво. Следовало подождать, когда появится энергия.
– Никто же не знал, когда она появится! – удивился майор Белоконь.
– Но никто бы вас не упрекнул за неограниченно долгий внешний массаж!
– Так толку же не было бы!
– Это надо ещё доказать, может, был бы толк! Во всяком случае, имел бы место естественный исход, а вы пошли на риск, и только для того, чтобы лишний раз пустить пыль в глаза коллегам!
– Фу ты черт, – пробормотал Белоконь, – кому там было пыль пускать, Хананьяну, что ли?
– Да, я знаю, вы коллег в грош не ставите, в том числе товарища Хананьяна. Вам самому себе нужно было доказать, что сможете в потёмках сделать прямой массаж. Вам наплевать на репутацию коллектива.
– При чем тут репутация коллектива? – Белоконь под градом глупостей терял ориентировку.
– Вы даже этого не желаете понимать! А если бы вы впотьмах перерезали грудную артерию? Или межрёберную? На кого бы легло пятно грубейшей ошибки? С вас в этом случае взятки гладки, на ковёр призовут подполковника Силкина. Вон куда целила ваша провокация! Ладно, Бог с ним, с Силкиным, но переходящее-то красное знамя, его ведь у всего коллектива отняли бы!
– Федор Григорьевич, – заговорил Зайков, –все обошлось, репутация коллектива не пострадала. Что касается разреза – думаю, сам больной простит их, когда поправится и узнает ситуацию.
– Да что особенного было в ситуации? – возмутился Силкин. – Может мне кто-нибудь объяснить? Что там, авария века была, как в каком-нибудь Нью-Йорке?
– Сергей, объясни, что было, – попросил Зайков.
– Перегорел предохранитель на вводе. Но могло оказаться что угодно, хоть и авария века…
– Стоп, – оборвал меня Зайков. – Перегорел предохранитель, Федор Григорьевич. Но этого дежурные врачи не знали.
– Один вопрос, Михаил Андреич! – вступил подполковник Геро́нимус. – Не понимаю, почему предохранителями занимался больной, когда есть дежурные электрики? Они бы дали нам сейчас квалифицированную справку.
– Да пока их добудишься… – начал я, однако Геро́нимус меня не слушал. Он обращался к Зайкову: – Ваш самозваный электрик, Михаил Андреич, мог сам пострадать от удара током. Полагаю, что жизнь здорового военнослужащего не менее ценна для государства, чем жизнь больного Шинкаренко.
Мы с Зайковым переглянулись – считай, ещё одна телега на столе у начальника госпиталя.
– Что же касается действии дежурных врачей… – кисло продолжал Геро́нимус, но тут уж Зайков перехватил инициативу:
– Что касается действий дежурных врачей, то я убеждён в их правильности. Работали решительно и умно. Все, что они делали, отвечает медицинским показаниям и сложившейся обстановке. Если вы, Федор Григорьевич, берётесь доказать, что какое-то из их действий неквалифицированно или противоречит интересам больного – охотно с вами поспорю.
– Спорить мы будем в другом кабинете. – Силкин поднялся из-за стола. – Главная заповедь врача – не причини вреда. Так что не те вы заповеди проповедуете в своём отделении, любезный Михаил Андреевич. И не все их поддерживают, даже среди ваших апостолов!
У меня в голове не укладывалось, что этот нудный, долгий, со многими подоплёками разговор связан с тем сгустком минут, когда свет фонаря набегами выхватывал из мрака девушку, всем телом налегающую на рукоять аппарата, голого умершего ефрейтора, и врача над ним, движениями тестомеса бьющего в грудную клетку, и блеск скальпеля, и рассевшуюся щель между розовых рёбер, и тёмный, влажный, неподвижный ком в её глубине.