все главы
Мой автомат АК-47, серия ГК / № 2727, всем видом показывал безразличие, вернусь ли я когда-нибудь. Я и то по нему почти соскучился. Зато старшина Александро́в был удовлетворён моим возвращением.
– Лечились прямо как на инвалидность, – сказал он, поглядывая на мои уши. – Думал, вас уже из армии уволили. По службе не стосковались, рядовой Новикóв?
– Так точно, товарищ старшина. Сновидения были, – ответил я, на тот момент даже честно.
– Вот и хорошо. А то у нас гигиена кой-где поднарушилась. Не нашлось специалиста против вас.
Так что к исходу четвертых суток после возвращения в строй я прошёл через все существующие наряды, причём уборка сортира перемежала их, как ударная стопа в хореическом ямбе. Рота давно вернулась из песков, система «четыре через четыре» упразднена, но старшина Александро́в полагал, что я так хорошо отдохнул на больничных харчах, что должен разгрузить более добросовестных воинов.
***
Между тем шёл к концу апрель, что особенно было заметно на четвертую ночь, когда я стоял на посту в гараже. Ночной апрельский воздух был особенный. Слоистый, он тёк над согретой землёй в неопределимых направлениях, и наносил на меня то горькую воньцу тополевых почек, то казарменный сложный дух, то льдистый, ясный запах молодого месяца. Звезды плавали в этих слоях, как набухшие зерна завтрашнего света.
Вернувшиеся с учений вездеходы с кунгами занимали весь двор гаража. Сон на посту теперь карался по всей строгости устава караульной службы. Посты всю ночь обходил проверяющий, которого самого время от времени проверял дежурный офицер. Служба вошла в колею.
Бухающей сторожевой походкой я обходил периметр гаража и размышлял о впечатлении, которое производило на старшину Александро́ва чёткое исполнение мною любого его приказания. Он злился на него больше, чем на моё догоспитальное умничанье. Моя исполнительность расшатывала, должно быть, убеждение старшины, что образованность портит человека, мешая ему мгновенно воспринимать команду начальника и с восторгом исполнять её. Хуже того, но хоть и без восторга, я делал самую неприятную работу быстрее и лучше других солдат, чем оскорблял мировоззрение старшины до трех раз в сутки.
***
Все-таки лейтенант Белоконь оказал мне плохую услугу, взяв меня в роту, где нужно было знать морзянку, а более не знать ничего. Как раз морзянки-то я и не понимал. И то обстоятельство, что как инженер-электронщик я могу усовершенствовать в аппаратной что угодно, было здесь бесполезно. Анахронизм нашей роты делал всякое усовершенствование её работы занятием бессмысленным и даже вредным.
Да и вряд ли можно было сделать здесь что-то полезное в одиночку, из подручных средств. По сравнению с системами, давно работавшими в нормальных ротах связи, любая моя продукция была бы примитивным изделием радиолюбителя.
Только этим я мог утешаться, заступая дневальным. И все равно, простояв рабочий день столбом при тумбочке с телефоном, я не мог не оплакать этот день, погибший без единой схемы или странички в статью, не оставивший по себе ничего. Затем — построение, строевая песня, коллективный ужин, коллективный клозет и вечерняя поверка. После отбоя, уже в темноте, кто-нибудь прогудит застуженным басом: «Старики-и, день прошо-ол!» Казарма мрачным хором отзовётся: «Ну и х… с ним!!!» А то ещё добавит кто-то: «День прошёл – к смерти ближе!», и тут обычно раздаётся общий хохот – смерть не про нас, да может и нету её вообще. А я лежу и думаю, что лучше бы пропавший этот день маячил впереди, а с ним все полезное и интересное, что только можно переделать за день, за этот самый день, которого мне когда-нибудь обидно не хватит…
***
Перетекла на запад апрельская ночь, крыши кунгов заблестели росой, проплыл на посадку розовобрюхий Ил-62. И началось очередное утро.
Пришёл разводящий со сменой, я сдал пост и отправился в столовую. После дежурства полагалась на завтрак двойная порцаечка масла и столько белого хлеба, сколько съем. Большое счастье. Дома никакое количество масла, и тем более белого хлеба, не могло сделать меня таким счастливым, как эта порцаечка после дежурства.
Осовевший от сытости и ночи без сна, я раздевался в пустой и солнечной казарме. На тумбочке у дневального зазвонил телефон. Вскочив, дневальный навытяжку выслушал, что ему говорили, ответил: – Есть, товарищ капитан! – и рявкнул: – Новикóв, к капитану!
В нашей роте эталоном произношения был старшина Александро́в.
Я принялся опять наматывать портянки, гадая, зачем мог понадобиться капитану в такую рань. Неужели нас переводят на новые системы?
Капитан Великанов расхаживал по кабинету и при этом прищёлкивал пальцами. Я остановился у порога:
– Товарищ капитан, рядовой Новиков по вашему приказанию прибыл!
Капитан Великанов приблизился, всмотрелся круглыми петушиными глазками.
– Как ты себя чувствуешь?
Я несколько обалдел от такой заботы.
– Да вроде… хорошо себя чувствую, товарищ капитан!
– Почему хорошо?
– Не знаю, – растерялся я. – Спать только хочется сильно…
– Спать? – тревожно спросил капитан Великанов. – Это плохо. Сердце чувствуешь?
– Нет. А что?
– У тебя предынфарктное состояние.
Я осторожно улыбнулся капитанскому юмору.
– Рановато мне, товарищ капитан.
– Как бы уже не поздно, – отвечал он. – Тебе в госпитале кардиограмму делали?
– Так точно.
Кардиограмму в ЛОР-отделении сняли по установленному порядку при выписке. Палатный врач буркнул, что кривая идеальна, и подклеил ленту самописца в мою медицинскую книжку.
– С тобой все время что-нибудь случается, Новиков, – сказал капитан недовольно. – Отчего бы это?
Я пожал плечами. Он продолжал:
– Звонили из госпиталя. Твою кардиограмму смотрел специалист. Плохи твои дела, Новиков. Предынфарктное – не шутки.
Должно быть, я побледнел, потому что капитан несколько смягчился.
– За тобой выслали скорую. До их приезда велено лежать и не двигаться. Состояние угрожающее, тебя повезут в реанимацию. Понял?
– Так точно, товарищ капитан, – сказал я очень тихо, почти шёпотом. – Есть лежать и не двигаться. Убыть в реанимацию.
– Кру-гом!
Я плавно повернулся через левое плечо и медленно покинул его кабинет. Собственно, он мог все это передать через дневального, я бы давно уж лежал и не двигался…
Внимательно переставляя ноги, я добрел до казармы и на глазах опешившего дневального присел на ближайшую койку, образцово заправленную, затем бережно, в два приёма улёгся. В сапогах.
Весь этот путь я прислушивался к ощущениям в груди. Обнаружилась масса неприятного. Что-то сначала покалывало, даже, можно сказать, болело, особенно при вдохе. Потом при выдохе тоже. Ощущения нарастали. Прав капитан — плохи мои дела. Уж на что здоровяки бывают, и с ними сердечная мышца кончает в два счета. Бац – и нет богатыря. Боль в груди усиливалась. Это все курево… Дотянуть бы до реанимации – брошу, клянусь. Детям своим закажу этой дрянью баловаться. Если доживу до детей…
Пришёл старшина Александро́в, насупил брови на мои сапоги на чужом одеяле, подвигал подбородком. Но сказал с неожиданной теплотой:
– Худо, брат? Теперь терпи. А как ты хотел? Пятнадцать лет парты полировать, оно так и будет. Здоровье требует движений на свежем воздухе. Двигаться лучше в строю.
Я повёл на него очами – терплю, мол, но слушать мне нелегко. Он потеплел ещё более.
– Вещи собрали, рядовой Новико́в?
Я едва покачал головой – какие там вещи…
Тогда он лично прошагал к моей тумбочке, покопался там, принёс мешочек с туалетными принадлежностями и электрическую бритву.
– Книгу, пожалуйста… – прошептал я. Перед кончиной не смог отказать себе в последнем удовольствии. Старшина только крякнул. Но снова сходил к моей тумбочке и на самом деле принёс «Прощай, оружие!». Хотя отвращения к американцу с поганой фамилией скрыть не мог. За воротами взвыла «скорая».
Через несколько минут я лежал па носилках, прижимая к груди мешочек, бритву и роман, все моё достояние на этом свете. Солдаты бережно пронесли меня через плац к разинутой задней двери машины, вдвинули в неё и захлопнули эту пасть, и помахали мне в просветы над молочными стёклами.
Я зажмурился, понимая, что моя песенка спета. После таких шикарных проводов на этот свет не возвращаются.