все главы
На двадцать седьмом километре склоны долинки расступились, речка отбежала от насыпи, огибая отмель с алюминиевым леском облепихи. Здесь дорога ненадолго выпрямлялась. Как всегда на этом месте, Юра разогнал машину под восемьдесят. Мельком посмотрел на спидометр, чтобы не перебрать, и неожиданно руль в его руках задёргался. Автобус затрясся так, как это случается на гребёнке, но ведь асфальт оставался гладким! Не понимая происходящего, Юра давил на тормоз, с трудом замедляя скачущий автобус. Остановил, и ровно в этот момент возник тяжёлый гул.
Он нарастал как будто отовсюду. Он увеличивался, креп и вдруг обратился в обвальный грохот, в гром такой силы, словно за низкими облаками лопалось и обваливалось небо. В тот же миг по склонам пробежала дрожь – так дёргает шкурой лошадь, сгоняющая оводов. А впереди, где долинка смыкалась, упрятывая в себе дорогу, медленно вспухла туча и покатилась, подминая самое себя, к застывшему на дороге автобусу.
За Юриной спиной женщина заговорила громко и быстро, почти закричала, но слов было не разобрать. «Мамаша, без паники! – рявкнул кто-то. – Какая, к черту, война, до нас не долетит!» Вот о чем она кричала, успел понять Юра, но уже накатывала туча, вблизи влажно-коричневая и непрерывно выворачивающаяся наизнанку. В последнее мгновение Юра обхватил голову и выставил локти заслоном.
Хлестнуло дробью по стеклу, свет исчез. Автобус дрожал в клокочущей темноте. По стёклам, по металлу цокали камешки, в нос лезла едучая пыль, а длилось это долго или нет, непонятно. Кончилось так же неожиданно, как началось.
В запорошённые грунтом стекла сочился красноватый свет. Дождь прилежными язычками слизывал плёнку земли, свет креп и обесцвечивался.
Все явственнее в окнах прорисовывались склоны и лаковая полоса дороги, и становилось видно, что беда не миновала. Может, в полную силу ещё не началась. Из складок и ложбин на крутых склонах то и дело вылетали камни. Вращаясь, они пробивали кусты, взметали щебёнку и снова скрывались в складках, но вдруг выстреливали над самой дорогой и грохались в густую облепиху.
– Ну, природа, твою железо! – удивлялся тот голос, что рявкал только что на паникёршу. – Что хотит, то и делает, мать называется!
По заречному склону степенно переворачивался обломок скалы, величиной побольше автобуса. То ехал на одном боку, сбривая жилистый можжевельник, то поворачивался на другой, взметая бурые буруны земли, а вокруг сновала стремительная мелочь, бахалась в его твердь и разлеталась султанчиками осколков.
– Артподготовка! – не унимался говорун. – В вилку берет. Сейчас по маковке вмажет!
Однако же, как ни странно, автобус оставался цел. Более того, поблизости камни не падали. Юра тёр тряпкою взмокшие ладони.
***
…Кто-то нёс его бегом, неловко ухватив поперёк туловища, – от этого он и проснулся. Крикнуть не мог, ни хотя бы вдохнуть. Только пытался уцепиться ватными со сна пальцами за сильную руку, влекущую его неизвестно куда сквозь пыль, темень и утробный гул, идущий отовсюду. Стукнула, отпахиваясь, дверь, он оказался под звёздами, быстро гаснущими в пыли и багровом свечении. Земля ревела. Рука вскинула его и поставила между содрогающимися корнями чинары, подтолкнула ближе к тёплому стволу, а рядом взялся братишка, разинувший рот в беззвучном плаче. Приблизилось сверху пятно лица и голос:
– Стой, Юрик, не двигайся! Я маму приведу!
И отец побежал к дому. На бегу оглянулся – стоят ли близнецы, как велено. В разгорающемся мутно-красном свете Юра видел, как дверь за отцом захлопнулась, краткий миг оставалась неподвижна, и вдруг вся вылетела из перекошенного косяка. Стена перечеркнулась трещиной и подломилась, и осела под сползающую крышу, и вот уже на месте дома дымится багровой пылью куча глины и камыша, и какие-то брёвнышки торчат из неё, как переломанные кости.
Он сильнее прижался спиной к шершавому стволу. Братишка, по-прежнему беззвучно распялив рот, засеменил к страшной куче, но сделал мало шагов. Соседний дом хрустел и лопался, и Юра видел, как братишку накрыло волной обломков.
Чинара охнула, толкнула его в спину, и сама задрожала под нахлынувшей тяжестью, но устояла. Укрыла его от обломков, катившихся справа и слева.
К вечеру другого дня в детприемнике, в молчаливой очереди ашхабадских сирот, его спросили, как зовут. Он ничего не помнил, кроме слов отца – стой, Юрик, не двигайся. Так и ответил – Юрик. Хотя Юриком мог быть братишка.
***
Швырнув под сиденье тряпку, Юра вышел из автобуса в пассажирскую дверь и задрал голову.
Высоко над ними, одна на весь округлый и гладкий склон, торчала рогом скала. Это она защитила его, как когда-то старая чинара. Разводила на стороны потоки камня, льющиеся с невидимой за облаками осыпи. Внизу только слышно было, какая там шла бомбардировка.
Юра вернулся на место. Под зеркалом качался на цепочке слоник с шоколадным погонщиком на шее. Юра щёлкнул слоника в упрямый раздвоенный лоб. Слоник закружился на цепочке, погонщик скалился и помахивал острым крючком.
По проходу с топотом полезли вон курильщики, и Юра тоже захлопал по карманам. Кто-то протянул через его плечо пачку болгарских с фильтром. Не стал отказываться, дрожащими ногтями вынул себе сигарету и тоже спустился на дорогу.
***
Слов нет, опасность действует просветляюще – когда она позади. Зернисто-фиолетовый асфальт, морось, глухие удары камней в отдалении и ворчание двигателя рядом, – всё ощущалось с предельной, почти болезненной отчётливостью. Сигаретные дымочки перепутывались с синеватым угаром выхлопа и таяли во влажном воздухе, уступая запахам вскрытой земли и растёртой можжевеловой хвои.
Невысокий дядя, поминутно поднимая с глаз заячью шапку, рассказывал про сорок четвёртый год. Вот точно так же громыхало в Карпатах, только там не землетрясение, там немец, его маму итить, организовал камнепад посредством миномётов. Ничего, и тогда бог уберёг, по маковке не пришло.
Юра узнал голос – тот самый, убеждённый, что война до нас не долетит. Ворот дядиной землистой курточки был оторочен тем же зайцем, оставшимся, не иначе, от постройки шапки. Никто особенно дядю не слушал, да и он в слушателях особо не нуждался. Главное рассказать, как вот так же в Карпатах, в сорок четвёртом…
Щёлкнула, снова отворяясь, дверь автобуса. Курильщики обернулись и увидели под обрезом двери ногу в светлом чулке, гладкую молодую ногу, ступившую на обочину. Затем показалась вся девушка, едва не опоздавшая на рейс, и зонт опять был при ней. Раскрыла его над собою, закрыла его, решительно подошла к курящей компании и попросила сигарету. Если можно.
– Почему нельзя! – дядя в зайцах галантно протянул пачку своего «Памира». – По нынешним временам самое дамское занятие! Бабам да первоклассникам ещё в охотку. Мужики бросают. Внук в третий класс перешёл, тот уж бросил. Устал, говорит, деда, здоровье не то от отравы.
Девушка «Памир» не взяла, выбрала болгарские, с фильтром.
– Я не курю, это так… не по себе немножко, – как будто извинялась перед дядей. Сигарету в губы взяла неловко, от дыма закашлялась.
– Не по себе? Неплохо сказано, – заметил мужчина, в кругу курильщиков стоявший против неё. – Лично я так просто испугался. Ничего не можешь сделать. Сидишь и ждёт, когда прихлопнет. На что уж в шахте всякое бывает…
– Вы шахтёр? – удивилась девушка. Шахтёров она представляла иначе – что-то угрюмое, с угольным лицом, – а мужчина сероглаз и похож на викинга из кино, даже кожанка сидит на нем кольчугой.
– Я начальник производства на руднике, – улыбнулся мужчина. – За день налазишься по штрекам…
Девушка попробовала улыбнуться в ответ. Получилось. Губы почти не дрожали.
В этой компании не курил только седой гражданин в охотничьей шляпе с пёрышком.
– Черт знает что, – вступил он в разговор. – На автостанции перестояли двадцать две минуты, теперь стоим тут.
– Твоя правда, – откликнулся дядя в зайцах. Глубоко, с поцелуями затянулся, опаляя пальцы чинариком. – Докуривайте, мужики и дамы. По коням и назад!
Седой гражданин нахмурился. Армейского покроя плащ, малиновый затылок и непререкаемой ясности взгляд выдавали в нем отставника из среднего комсостава. Он открыл было рот, но его перебил пульсирующий шум над головами. По склону длинными прыжками неслись вперегонки две глыбины. То одна вырывалась вперёд, то другая, и казалось, что у них есть цель, ради которой стоит нестись очертя голову. В конце концов обе грохнулись на дорогу в полусотне шагов от автобуса, выбив в мокром асфальте сухие вороночки.
– Последние, – сказал начальник производства, похожий на викинга. – Можно разворачиваться, шеф.
Отставник нахмурился ещё более.
– Что вы имеете в виду?
– Домой едем, служивый! – пояснил дядя в зайцах. – Если здесь такое, то дома вовсе беда!
– Вы это бросьте, – сказал отставник. – У меня на руках санаторная карта, с завтрашних суток заезд. И так уже сколько времени потеряли.
Но дядя не обращал на него никакого внимания.
– Кончай дымить, курцы! Душа не на месте, ворочаться надо!
Отставник прочным корпусом повернулся к Юре.
– Водитель, объясните товарищу – автобус рейсовый. Вы не может раскатывать взад-вперёд по произволу.
Вместо Юры начальник производства сказал ему примирительно:
– По произволу не может, папаша, в этом вы правы. По обстоятельствам – обязан вернуться. Чёрт знает что сейчас на руднике. Я должен быть там.
– Вот лично вы и возвращайтесь, а у меня санаторная карта… – отставник побагровел, но тут дядя в зайцах перебил его, объявив как бы всем:
– Кончаем базар, ребята! Все по домам.
– Минуту, граждане! – подал голос нездешнего вида гражданин, что угощал желающих болгарскими сигаретами с фильтром. – А если дом в Москве? Мне, например, прежде чем домой, надо в аэропорт попасть.
Длинный кожаный макинтош на нём, замшевая кепка утюжком, крупные очки с кофейным импортным отблеском в стёклах, свитерок надет под рубаху, хотя положено наоборот. Дядя в зайцах оглядел его от кепки до штиблет и щёлкнул свой чинарик через дорогу.
– А спорим, Москва без тебя не пропадёт?
– Спорить трудно, – усмехнулся москвич. – Так что же – мне пешком идти до города?
Начальник производства сказал:
– Марк Андронович, вам бы тоже хорошо остаться. В авариях на руднике каждый человек на вес золота, а вы специалист по горной технике.
Москвич поправил очки.
– Вы точно знаете, что там авария?
– С высокой вероятностью, – наседал начальник производства. – Командировку вам продлим, гостиницу оформим. Билет обменяем сами.
– Не в билете вопрос, – пожал плечами москвич. – Дома работы немеряно…
Дядя в зайцах хлопнул его по кожаному локтю:
– Какой же ты специалист, если посмотреть не хочешь – нужен или нет?
Москвич опять поправил очки, сказал:
– Это аргумент. Посмотрю, конечно.
– Наш человек! – обрадовался дядя. – А ты что скажешь, девушка? Не припомню тебя – городская или с Таврая?
– Городская.
– Будем уговаривать?
– Не надо. Я медик, медсестра, могу понадобиться.
– Красавица, – сказал с чувством дядя. – К нам бы тебя, в поликлинику, а то такие там крокодилы…
Все это время отставник копил негодование. И оно прорвалось.
– Водитель, вы тут отвечаете за график перед руководством! Берите на себя командование!
Юра дотянул последнюю затяжку и выпустил сизую ленту дыма, которую капли немедленно принялись кромсать. Все следили, как лента тает и рвётся в прозрачные клочья. Юра бросил окурок, сказал:
– Пассажиры, занимайте места.
следующая глава →
← предыдущая глава