все главы
До осенних охот на разливах Кирилл Валерьянович перепробовал многих забав – гонял по чернотропу зайцев, бил кабанов по лицензиям, слонялся без специальной цели с ружьём по горам.
Со временем определилось, что стрессы, наслоившиеся за год, ничто не стирало успешнее, нежели скольжение воды за лодочным бортом, тихий звон сухих по осени камышей и мелкие, почти бескровные птичьи смерти в награду за точный выстрел. При этом же и азарт удивительный!
Обычного инженера охота на водоплавающих возвышает в вершителя птичьих судеб, восседающего в лодке наподобие Юпитера в облаке. Нажал спуск – и поставил точку в летящей по своим делам судьбе. Или промазал. С громовержцами это случается.
***
От шоссе уходил просёлок к разливам Чардары. Здесь Кирилл Валерьянович остановил машину и вышел размять поясницу. Без отдыха отмахать от Ташкента две сотни километров, это в сорок два уже ощутимо.
Прогибаясь назад на каждом шагу, забрасывая руки за голову, прошёлся вокруг машины, оглядел колеса. Давление вроде в норме. Сквозь стекло, испятнанное кляксами насекомых, следили за ним глаза попутчицы. Симпатичные, только тушь наложена густовато. Молчит, хранит надежду. Сейчас он вернётся за руль и скажет, как положено мужчине, – а знаете, девушка, подвезу-ка я вас до дома. До вашего райцентра всего ничего осталось, каких-то двадцать восемь километров, а там, глядишь, и чайком напоите… Прости, попутчица, этого не услышишь. Не ради чайку притормаживал он в начале дороги, у автобусной остановки, где ты сидела на чемодане. Выезжая на разливы, он почти всегда подсаживал кого-нибудь на выезде из города. Для разговора, не имея в машине приёмника. Но денег, когда предлагали, не брал, а подвозил лишь до развилки. Здесь как раз делали остановку междугородние автобусы.
– Валюша, вы прибыли, – наклонился он к окну. – А мне в степь.
Вздохнула Валюша, полезла из машины молча. На ядрёном бедре едва не лопалась джинсовая юбка с самостроченным кривеньким швом. Кирилл Валерьянович достал с заднего сиденья её чемодан, поставил под навесом остановки. Сказал:
– Междугородный мы обогнали давно, будет здесь минут через пятнадцать. Если одна боитесь, могу подождать.
– Да тут бояться-то кого, – Валюша оглядела пустую на все стороны степь, перехлёстнутую ремнём шоссе. – Поезжайте. Досюда подвезли, на том спасибо.
– Места спокойные, – согласился Кирилл Валерьянович, душою пребывающий уже на разливах, – ах как синело небо в той стороне горизонта, куда уползал просёлок! В день, которого ждёшь целый год, четверть часа слишком долгое время, конечно. Он снова сел за руль и включил зажигание.
– А то бы ко мне заглянули, – все же сказала Валюша. – Чайку бы…
Но в этот момент уже взвыл стартер. Кирилл Валерьянович даже прибавил газу, чтобы не услышать соблазна. Тронул машину направо и со сладким замиранием сердца спустился с шоссе в мягкую, беззвучную, неподвижную зыбь степной колеи.
***
Всего за полчаса он отмахал с холма на холм семнадцать километров. Не раз перебегали дорогу джейраны и уносились танцующим своим галопчиком в солончаки. Видел он и пыльную лису-караганку, тонкую, на хрупких лапках, с хвостом несуразно богатым и пышным. Не раз приходилось покидать колею, чтобы не задавить змею, блаженствующую в горячей пыли.
На восемнадцатом километре захотелось остановиться – без нужды, просто так. Раз в году послушный своим желаниям, Кирилл Валерьянович остановил машину в колее и вышел.
А тут его охватила тишина, особенная тишина природы. Когда нет никакой тишины. Просто тебя обволакивают растворенные в огромном воздухе звуки, живущие в нем вперемешку с запахами. Ветер низко погуживает в струнных кустарниках, это не тишина ли? Посвистывают суслики по увалам, тихо зудит грузовик, ползущий где-то в удалённых холмах…
Пока едешь, степь кажется пустой. А встал, и видишь над макушкой вон того холма, как плавает в дрожащих токах воздуха коршун, кого-то выслеживает на земле. Зрелище неторопливой охоты кольнуло Кирилла Валерьяновича, словно сам он что-то забыл… Ну конечно! Он открыл багажник и вынул чехол, в котором, по-городскому ещё расчленённое, томилось по работе ружье. В несколько движений само собралось оно и само приложилось к плечу, источая чудные ароматы смазки и давно отстрелянного пороха.
Кирилл Валерьянович повёл стволами. Мушка вся закрыла собою коршуна, так далеко парила птица. Ореховый приклад приятно холодит щеку, по стволам ходят длинные алые проблески, хотя солнцу ещё далеко до заката. Коршун подплыл тем временем ближе и прошёлся над холмом вправо и влево, почти не шевеля твёрдыми крыльями. Неторопливо скользил он над склоном, повернув чуть на сторону приоткрытый клюв, и вслед за ним передвигался зрачок человека, соединённый с черными скважинами стволов в смертоносное целое. Ох, завтра уже, на зорьке, сядет вот так же селезень на прицел… Проведём его так же плааавненько… тут потянем курочек…
Гром выстрела оглушил Кирилла Валерьяновича, приклад ударил в плечо, не ожидавшее отдачи. От коршуна в стороны брызнули перья, и он, сплетая обмякшие крылья, тряпкой повалился вниз.
– Осёл! – рявкнул на себя Кирилл Валерьянович. – Кретин! Идиот!
Если человек не замечает, как в сборке заряжает ружье патронами, либо забывает об этом, – жди беды. Ладно, всего лишь коршуна убил. Могло быть хуже. Что именно могло быть, этого придумать не успел, расслышав сквозь звон в ушах настырный зуд мотора.
С горба дороги спускался к нему ободранный вездеход охотхозяйства, с колёсами голыми и громадными, как у трактора. Кузов был полон охотников, рюкзаков и собак, вываливших розовые языки. А у Кирилла Валерьяновича вился дымок из ствола. И выстрел наверняка слышали, если даже не видели. Глупость какая – будто он специально коршуна подстрелил… Кирилл Валерьянович швырнул ружье на заднее сиденье, сел за руль и рванул с места. Не удержался напоследок – глянул, где в серой траве темнел, топорщился перьями, шевелимыми ветром, мёртвый коршун.
Грузовик скрылся из зеркала заднего вида. Понемногу Кирилл Валерьянович перестал себя бранить за странную оплошность. Зато явились мысли, без всякой логики соединяющие нелепый этот выстрел с последними Валюшиными словами. Бога ради, при чем тут Валюша?
Тем не менее. Ведь в дороге так расположил попутчицу вежливой сдержанностью и умением слушать, что она с дорожного трёпа скоро перешла на историю собственной жизни. Вышел у неё рассказ с подробностями, иногда со слезой, с началом от преждевременного рождения в семь месяцев (Кирилл Валерьянович с недоверием покосился на литой выдающийся бюст), через учение в неполной средней школе, в которую пошла семи неполных лет (всё торопилась, усмехнулась Валюша, не знала сама, куда лечу), через учёбу в музыкальном училище Ташкента до нынешней работы в должности музручки в том же райцентре, представьте, в том же детсадике, в котором сама лет двадцать назад распевала картаво, как вышла курочка гулять, свежей травки пощипать. «А за ней ребятки, жёлтые цыплятки», мурлыкал Кирилл Валерьянович, исполненный сочувствия.
И вот переспелая девушка стареет в том же садике, ибо с её специальностью в райцентре не найти другой работы. Состариться в тапёрах при детишках! Сам-то он даже на нынешней должности – начальник довольно крупного отдела в большом конструкторском бюро громадного авиазавода – стареть не собирался. Вперёд и вверх, только так.
Перед Валюшей же лежала длинная, до пенсии, унылая горизонталь, в конце которой все та же курочка щиплет ту же травку. Сочувствие его было искренним. А она, тронутая сочувствием, набрала воздуху во впечатляющую грудь, и поведала историю своего замужества и развода. Кирилл же Валерьянович брякнул зачем-то, что сам претерпел аналогичную драму и хорошо понимает Валюшино состояние. Между тем он был женат, и счастливо женат, и брякнул именно от сочувствия – мол, претерпел ведь, и ничего, жив-здоров. Кто ж знал, что в женщину так угодит нечаянный этот выстрел. «А то бы ко мне заглянули…» – вот и попал. И рухнула. Сидит теперь на остановке, крылышки в кучку.
Нехорошо получилось, старик.