все главы
Пока я ехал в трамвае, кое-как наступило то памятное утро, так что к госпиталю я шёл по уже светлой улице, с темно-серыми голыми вишнями вдоль тротуаров, по веткам которых, тонко подкрашенным киноварью, то ли рассвет растекался, то ли уже весенние соки. А на подходе к госпитальным воротам всплыло из вишен и солнышко, прозрачное, тёплое и пунцовое, как обсосанный леденец.
Седая нянечка в проходной охнула и мелко осыпала меня троеперстием, отгоняя наваждение:
– Господи, сила твоя! Насмотрисси тут на вас, потом во сне являетесь!
Это она глядела на мои нечеловеческие уши, колыхающиеся на каждом шагу. Скоро я смог бы ими, пожалуй, обмахиваться. Нянечка рассказала, как пройти в приёмный покой, осмотрелась – не видит ли кто из начальства – и снова перекрестила меня, на дорожку.
Одноэтажный дом приёмного покоя стоял под голыми долговязыми тополями, и было в нем чисто, тепло, пахло маминой поликлиникой, где прошло моё детство. Крахмальная вся розовая сестричка (ушки тоже розовые, но крохотные) повертела в стерильных розовых коготках моё направление, на котором ружейным маслом отпечатались наши со старшиною пальцы, потом велела мне сесть у стены, а сама пошла за доктором. Я посидел, разглядывая свои обломанные ногти, и внезапно уснул.
Разбудил меня врач, серьёзный и хмурый от желания казаться ещё серьёзнее. Мой ровесник, был он в белом халате, в докторской шапочке, однако ж из халата спускались офицерские брюки с кантом, и я, вскочив, спросонья отдал этим брюкам честь. Врач сделал вид, что не заметил.
Я последовал за ним в кабинет, но сесть отказался, опасаясь опять уснуть. Кроме того, не хотелось своей шинелью – ведь ночь я просидел на измызганном сиденье от грузовика, а до этого где только и на чем не сидел, – не хотелось испачкать что-нибудь в этом крахмально-хрустально-эмалевом чертоге.
Врач не настаивал. Хмурясь, ощупал мои уши и спросил, сильны ли боли. Я сказал, что не знаю. К голове были подвешены две налитые кипятком грелки, вот что я чувствовал, а боли будто и не было. Так я и сказал врачу. Он недоверчиво хмыкнул и принялся заглядывать в слуховые отверстия справа и слева, словно искал там записочку с указанием причины заболевания.
– Боец, как ты это сделал? – сдался он наконец.
– Споткнулся, наступил себе на голову. Два раза.
– Я серьёзно спрашиваю, – обиделся он.
– Да отморозил, как, – сказал я, и врач оскорбился ещё более.
– Весна на дворе!
– Тогда не знаю.
– А кто должен знать? – бормотал начинающий врач, обходя меня кругом. – Вообще-то я офтальмолог. Оленька! – кликнул он. – Переодень солдата и отведи в ЛОР. Пускай они сами копаются в этих, с позволения сказать, органах чувств.
И сел чего-то писать.
Крахмальная Оленька показала на дверь в соседнюю комнату:
– В помывочную, пожалуйста.
Я прошёл. И там поставил в угол короб моей шинели, и гимнастёрку скинул, провонявшую системой «четыре через четыре», и сапоги стянул, испустившие столбы казарменного духа. Сбросил серое белье и, не чувствуя себя от накопившейся грязи раздетым, шагнул в следующую дверь, где оказался душ. И понял, что нужнее всего на свете сейчас этот душ. Не помню, был ли я когда так счастлив всего лишь навсего от льющейся сверху горячей, мягкой, ласковой воды.
Когда я вернулся в предбанник, благоухающий сытным духом хозяйственного мыла, моего обмундирования там уже не было. На кушетке лежала стопочка белья и пижама песочного цвета. На полу стояли кирзовые тапки без задников.
Надев все это, я понял суть явления невесомости. Когда бы не налитые уши, всплыл бы сейчас под потолок и тихо парил там весь остаток жизни, тычась в углы, как воздушный шарик…
Дежурный врач заполнял карточку, сверяясь с моим военным билетом. Здесь же, на столе, лежало моё имущество: роман Э. Хемингуэя, на треть съеденная ржаная горбуха, спичечный коробок, полпачки сигарет «Астра» и два рубля сорок три копейки, остаток денежного довольствия за этот месяц. Остальное, от сапог до шапки, мне уже не принадлежало, и где оно теперь находится, меня не касалось.
***
Врач кончил писать, и ангел понёс меня садами Эдема, и лилии распускались в сердце моем, и свиристели в лозах утренние птицы. Мы шествовали с Оленькой по выметенным дорожкам, мимо глазированных росой беседок и пышных коричневых клумб, похожих на коржи для тортов, мимо нагих, но уже покрытых изумрудной сыпью вязов и тополей, мимо выбеленных под мрамор гипсовых истуканов, воплощающих связь между телесным здоровьем и воинской доблестью советских солдат. Я косился на Оленьку, и боже ж ты мой, как свежа она была, как налитая нежными соками разгорающейся весны, и такою же была вся госпитальная природа вокруг нас. Оленька цокала каблучками поверх кирзового шарканья моих тапок, она несла мою анкету как ценность, улыбалась каждому встречному и просто так, весне как таковой. А давно ли бухал я сапогами по гаражу, не в ногу с свирепым сержантом Исмаиловым? Я старался не отставать от Оленьки и при этом не коснуться зефирного локотка, и чувствовал, что своими ушами вношу в эту утренне-весеннюю гармонию беспорядок и даже некоторое хамство.
Мы миновали бассейн, переполненный мартовским солнцем, и волейбольную площадку, влажную от растаявшего инея, и пищеблок, извергавший из труб металлургические дымы. Нас обгоняли – паб-берегись! – бодрые молодцы в песочных пижамах и тапках на босу ногу, они толкали тележки, уставленные вёдрами, кастрюлями, бачками, и на боках всех этих ёмкостей было жирно выведено 1 ХИР, 2 ТЕР, РЕАН и даже ПСИХ. Мы с Оленькой следовали за тележкой, везущей надписи ЛОР. Два здоровенных лба, её толкавших, попеременно оглядывались – не на меня, разумеется, – и так, предваряемые дребезгом кастрюльных крышек и визгом колёсиков, мы повернули к длинному одноэтажному корпусу, выкрашенному в кондитерский колер крем-брюле.
***
На площадке перед корпусом делали в четыре шеренги зарядку парни с голыми торсами, как это называется в армии. Мне показалось, что для больных упражнения проделываются чересчур энергично, но затем я сообразил, что это ухогорлоносики, а руки-ноги-торсики у них в порядке. Командовал зарядкой грузин необычайно мощного сложения. Как и все, он был в одних штанах и тапках, но торс его, обложенный ягнячьей шерстью, обнажённым можно было назвать условно.
При нашем приближении он ещё энергичнее задвигал локтями, подавляя этими движениями и грозным взглядом голодный гоготок в шеренгах, вызванный видом то ли кастрюль на тележке, то ли Оленьки, подрумяненной утренним солнцем.
– Емелечка, привет! – помахала она и улыбнулась ему так, как девушки улыбаются почему-то только молодым грузинам. Емелечка не прекращал зарядки, гулко выдыхая и разбрасывая могучие руки. Скосив на меня фиолетовый глаз, он спросил:
– Болной?
– Вроде да, – сказал я.
Я никогда ещё не лечился, тем более в больницах, и не умел прилагать к себе звание больного. Грузин Емеля сказал на выдохах, и оттого особенно свирепо:
– Нэ волнуйся… Гамлэт уши отрежет… будешь опять здоровый!
Острота показалась мне так себе. А Оленька просыпала на неё воркующий смешок. Что бы ни сморозил этот тип с шерстяной грудью, она рассмеётся с тем же удовольствием.
– Кстати, Емелечка, Гамлет скоро появится?
– Со вчера в отдэлэнии… Скоро уйдёт… Дежурил сегодня Гамлэт.
В коридоре ЛОР-отделения медицинские шкафы и тумбочки перемежались почему-то обыкновенными трюмо, и перед некоторыми Оленька останавливалась, подправляла мизинцем что-нибудь невидимое на безупречном личике. В конце концов, мы достигли кабинета начальника отделения.
Начальник отделения только что снял халат и, стоя ещё у вешалки, оправлял манжеты в рукавах отлично пригнанного кителя. На погонах лучились подполковничьи звезды.
– Ой, вы уходите, Гамлет Суренович? – сказала Оленька. – А нас к вам из приёмника направили…
– Не из телевизора? – мурлыкнул начальник отделения.
– Ой, извините… из приёмного покоя. Якушев, дежурный врач, просил проконсультировать больного.
Редкий красавец этот начальник ЛОР-отделения, даже для армянина редкий. Ростом ещё выше меня, поджарый и сутуловатый – должно быть, от необходимости постоянно заглядывать в глотки человечеству, в целом низкорослому. Лицо рисунка тонкого и жёсткого, как иглой процарапанного. Внимательные глаза сидят глубоко, а виски подморожены сединой. Он взял меня за плечи и повертел как вещь.
– Замечательное ознобление, да, замечательно. Редкий случай.
– Ночью не холодно было, – возразил моим голосом старшина Александро́в. – Плюс пять.
– В литературе описан случай, молодой человек, когда при плюс семи настолько кисти рук ознобились, что пришлось ампутировать.
Меня подрало по спине.
– Мне тоже..?
– Торопиться не будем, – сказал Гамлет Суренович. – Как вас зовут?
– Рядовой Новиков! – гаркнул я.
– Девушку спрашиваю.
– Оля… – зарделась моя провожатая.
– Имя у вас тоже очень симпатичное. Передайте товарищу Якушеву, милая Оля, что этот редкий случай оставляем у себя.
– Передам, Гамлет Суренович. Вот его карточка, Гамлет Суренович.
Оленька глаз не могла оторвать от Гамлета Суреновича, и я её понимал. Я сам до неприличия пристально смотрел на его лицо – на что он не обращал внимания. Наблюдая кругом обыкновенные лица, привыкаешь считать их недостатки неизбежными, да и живёшь с сознанием несовершенства человека. Встречая же такого Суреновича, смотришь, будто утоляешь жажду, с удивлением и даже радостью, будто и тебя самого природа может взять да зачем-то усовершенствовать до такого абсолюта.
– Мне идти? – вздохнула Оленька.
– Вас я оставить в отделении, к сожалению, не могу.
Нашарив дверь, она спиной вышла из кабинета, а я остался.
И в это дивное утро меня осматривали все являвшиеся на работу врачи-майоры, и врачи-капитаны, и двое молодых врачей в звании старших лейтенантов, и все они с большим уважением трогали мои уши. И Гамлет Суренович каждому объяснял, что перед ними уникальный случай ознобления ушных раковин, для которого необходимо сочетание ряда обстоятельств, одно из главных суть переутомление, а здесь оно налицо – парень засыпает стоя. Потом врачи куда-то девались, кто-то белый повёл меня по коридору, я оказался в белой палате, где двигались, сидели на кроватях и лежали песочные пятна, и лёг во что-то белое, пышное, мягкое, пахнущее маминой поликлиникой, и проспал без перерыва двадцать шесть часов, не отзываясь даже на уколы – а их мне сделали в эти сутки множество, в том числе внутривенно.
***
Уколы подействовали, однако в ЛОР-отделении я прожил изумительный месяц.
Уши в первую же неделю вернулись к нормальным размерам, я перестал быть интересным случаем и подлежал выписке в ближайший вторник, и даже загрустил от того, как быстро в жизни кончается все хорошее. Вышло иначе, однако.
К исходу недели меня привели в диагностический кабинет для заключительного обследования. Врач с толстым масляным лицом и глазами безнадёжного капитана усадил меня рядом со столом, а сам, как водится, углубился в писанину. Я осмотрелся, и сердце ёкнуло. Сначала даже не понял, почему, ибо к медицинскому инструментарию, слоями парящему в стеклянных шкафах, я испытывал положенное больному трусливое отвращение. Но в углу кабинета стоял на тележке с колёсиками прибор, настоящий электронный прибор с кнопками и рукоятками, с красно-жёлтой наклонной панелью и циферблатами на ней. Что-то несомненно медицинское, но я так давно в глаза не видел электроники… Сглотнув слюну, я спросил капитана, что за устройство там в углу.
– Которое? – поднял глаза капитан. – А, эта хреновина… аудиограф. Меряем по науке остроту слуха.
Это был подарок – мой слух исследуют электроникой! Закончив писать, врач поднялся и отошёл в дальний угол кабинета, к аудиографу, и облокотился на него, как певец на рояль. И велел повторять вслух числительные.
– Шестнадцать! – приступил к обследованию капитан.
– А… прибором? – обрёл я дар речи.
Врач-капитан постучал по аудиографу кулаком, как бы убеждаясь, можно ли ещё на него опираться.
– Венгерский, дьявол. Пока работал, красота была, все по науке. А сломался – никто не берётся чинить. Говорил я, надо было выбивать для отделения советский. Но советских таких не выпускают. Двадцать четыре.
– Я могу отремонтировать, – сказал я.
– Ты?? Аудиограф?
– Я инженер, товарищ капитан. Электроника мой хлеб.
– Ты сюда сказки рассказывать пришёл, или обследоваться? – неизвестно почему рассердился капитан. – Сто семнадцать!
Числительными он и закончил обследование. Но по начальству, видимо, доложил, потому что час спустя меня вызвал Гамлет Суренович.
– Мы тебе уши починили, дружок? – начал он без предисловий.
– Спасибо, товарищ подполковник.
– Значит, починишь нам прибор. Что для этого нужно? Записываю.
– Схема прежде всего. Потом тестер, паяльник, инструменты – отвёрток несколько разных, плоско- и длинногубцы. Детали по необходимости.
Гамлет Суренович подумал, пощёлкал ногтями по столу. Ногти и столешница были так отполированы, что отражались друг в друге.
– Я знаю, где можно все достать, – сказал я.
– Достать не проблема. Проблема, как тебя у нас оставить. Официально – волокита. Ты-то сам торопишься в часть?
– Не очень, – сознался я.
– А ждут тебя? Только честно.
– Вряд ли очень, – сказал я честно, потому что позавчера наша рота должна была вернуться с учений и с этого времени я уже не был незаменимым звеном системы «четыре через четыре».
– Так… – сказал Гамлет Суренович. – Слушай, а кто у вас командир? Может, знаю?
– Капитан Великанов.
– Знаю наполеончика. Его дочери полипы удалял. С этим я все оформлю.
Теперь Гамлет Суренович выщёлкивал ногтями витиеватый армянский ритм.
– Договоримся так – починишь прибор, найду тебе ещё работу. Оформим как командировку для оказания технической помощи госпиталю.
– Очень постараюсь, – сказал я искренне.
И уже к вечеру мне были предоставлены все инструменты и схема.
Я еле дождался утра.
***
Чтобы отвязаться, дежурная медсестра отомкнула кабинет диагностики ещё до прихода врачей.
От нетерпения отвёртка плясала у меня в пальцах и выскакивала из шлицов на винтах. Я снял переднюю панель с благоговейным трепетом, с каким бабушка моя снимала со стены икону. Из недр прибора дохнуло чудным ароматом изоляции и лака. Что бы за сказку придумал Одоевский, загляни он со мной сюда же, если даже однообразно-латунный пейзажик внутри музыкальной шкатулки навёл его на «Городок в табакерке». А здесь… великое множество деталей, столь роскошно разнообразны они по цвету и величине, так законченно-странны по формам. В этой сказке герои могли быть ещё более чванными, потому что работа прибора зависит от каждого, и любой из них может быть заменён с потрясающей лёгкостью, если вдруг зазнается и откажется работать. Впрочем, сказка вряд ли получится. Не тот ландшафт. Внутри прибора нет волшебного зáмка, а есть окраинный микрорайон. Конденсаторы торчат крупнопанельными кварталами, транзисторы между ними, как коробочки универсамов, ряды сопротивлений и диодов перед ними, как запаркованные автомобили. Все неподвижно, все молчит. Не музыкальная шкатулка.
Паяльник перестал потрескивать – нагрелся. Ткнул жало в медовый комок канифоли. Бурно зашипело, зажурчало, ударили струи белого дыма, и я прикрыл от блаженства глаза – нет сил, как люблю боровой этот запах плавящейся канифоли…
Ремонт оказался несложен, но я смаковал его до конца следующей недели. Не спеша отыскал чепуховую неисправность –венгерские товарищи при сборке не залудили вывод одного разъёма. Со временем он окислился и потерял контакт с проводом. Неторопливо устранил неисправность. Гурманствуя, проверил все остальные соединения. Два дня затем регулировал питание с точностью, практического смысла не имеющей. Напоследок усовершенствовал усилительный каскад. Лучше прибор работать не стал, но и хуже не так уж, на слух не определишь.
Каждый день после обхода Гамлет Суренович со своей свитою входил в кабинет диагностики, и врачи почтительно обступали меня. Им, привыкшим лечить организм, при любых болезнях остающийся все же целостным, им было трудно поверить, что этот разъятый на части кадавр можно вернуть в исходное состояние, и даже мистическим образом оживить.
– Как сегодня дела? – бодро спрашивал Гамлет Суренович. В глазах подчинённых его умение разбираться в людях было уже явно связано с моим умением разбираться в схемах.
– Пока нормально, – отвечал я. – Скоро кончу.
Врачи юмористически переглядывались, однако из кабинета выходили на цыпочках, стараясь не вызвать сотрясения пола, могущего повлиять на капризную технику.
следующая глава →
← предыдущая глава