все главы
Следующий день, по закону парности, тоже выдался из ряда вон, будто мало было бурной ночи в Кошкином Доме.
Вернувшись с обеда, я снова засел за работу, а вскоре Зайков заглянул, да и застрял, как бывало часто.
Он сидел на Вовиной кровати и рассуждал о том, что если вникнуть, а кое чему не придавать значения, то вычислительная машина «Проминь», продающаяся в салоне приборов по перечислению, мало чем уступает машине «Дженерал Электрик», от которой сами калифорнийцы по литературе не очень в восторге. Я поддакивал, но про себя знал, что ни у «Проминя», ни у «Дженерал Электрик» лечиться не стану, пока есть на свете доктор Зайков. Ибо лучшей в мире машине наплевать, выздоровею я или нет. Помру я от её ошибки – машина скорректирует программу и в следующий раз такой ошибки не допустит. За это я смогу быть на том свете спокойным. Все можно заложить в машину – любую информацию от датчиков, сумасшедшую точность вычислений, опыт всей земной медицины, только сердца не вложишь. А без сердца уже не лечение, а ремонт, как в автосервисе.
***
Дверь палаты приоткрылась, заглянула Галина Николаевна.
– Вы здесь, Михал Андреич?
– Похоже, да. Входите, милая Галина Николаевна, составьте нам компанию. Безумно интересный разговор.
– Сейчас вам станет ещё интереснее. – Галина Николаевна осталась у дверей. – Срочный вызов по телефону. Просят бригаду.
– Что случилось?
– Плохо было слышно. Перевернулась на дороге какая-то машина, что-то там военное, короткое слово… вылетело из головы.
– Танк?
– Танк не машина, – обиделась Галина Николаевна. – Не думайте, что я совсем не смыслю в технике.
– Извините, доктор, – Зайков потаскал себя за мягкий нос. – Танк не машина, а млекопитающее. Народу много пострадало?
– Двое тяжёлых, а сколько всего – не сказали. С остальными местные врачи справляются.
– Погибшие есть?
– Пока нет. У тех двоих черепные травмы. Показана срочная операция, а специалистов в районной больнице нет.
– Где больница?
– Урагановка какая-то.
– Бывал. Километров триста отсюда, – сказал Зайков. – Натурально, тишайшее место, климатический курорт. Но ехать туда…
– А вертолёт дают. Ждут только нас.
– Тогда можем успеть. Когда авария случилась?
Галина Николаевна посмотрела на часы:
– Два двадцать назад.
– Можем успеть, если быстро соберёмся. Нейрохирурги знают?
–Виталий Максимович лично поедет.
– О! А от нас…
– Могу поехать я, – сказала Галина Николаевна.
– Дудки, – возразил Зайков. – Вы не знаете, что такое военный вертолёт. Сидите прямо в двигателе, а это громко. В конце концов я сам не против покататься на вертолёте.
– Михал Андреич, не мухлюйте! Я первая сказала, Серёжа слышал!
– Н-да? Мухлевать некрасиво, вы правы. Тогда поедем вместе. Вы будете анестезиолог, я реаниматор.
– Или наоборот.
– Не возражаю. Бригада что надо – нейрохирург, анестезиолог и реаниматор. Пусть попробуют умереть.
– И ещё медсестра, – сказала Галина Николаевна. – Татьяна с нами просится.
– Само собой, там же молодые лётчики, – хмыкнул Зайков. – Операционная хорошая в больнице?
– Сказали – есть. Без подробностей.
– Будем рассчитывать на худшее. Наркозный аппарат хоть имеется?
– Да, но предупредили – газов к нему никаких.
– Спасибо, что предупредили. Сергей, разыщи-ка Вову побыстрее, пускай приготовит малые баллоны. И сам приготовится с нами.
Мог ли я уступить такую поездку Вове?
– Вова зубы ремонтирует, – сказал я. – С утра орёт в стоматологии.
– Ну и хватит орать, если с утра. С нами проветрится.
– Михал Андреич, – сказал я, – он полмесяца с духом собирался. Пускай от души поорёт. Лучше я с вами поеду.
– А с баллонами справишься?
– Обижаете!
Зайков задумался.
– А как ты в пижаме поедешь?
– А Вова как?
– Ну, Вова… Вова жук, он гражданку в два счета достанет.
– А мне и доставать не надо, – сказал я и открыл тумбочку, в которой лежал мой вчерашний наряд. Зайков с Галиной Николаевной переглянулись. Я тоже оказался жук.
– Собирайся, – разрешил Зайков. – Но смотри, оставишь меня на операции без газов… – и крутанул кулачищем, как бы сворачивая чью-то шею.
***
Четверть часа спустя я грузил в армейский «уазик» все необходимое – баллоны с кислородом и закисью азота, ящик с инструментом, сумку со всяческой требухой – гайками, прокладками, трубками, – которая могла понадобиться на месте. Потом перетаскал из отделения в машину хозяйство Татьяны – чемоданчики с укладками, биксы со стерильным материалом и хирургическим инструментарием, несколько портативных приборов. Она не напоминала про события вчерашней ночи, разве что была смешливее, чем всегда.
Пока я бегал туда и обратно, на заднем сиденье «уазика» терпеливо сидел майор громадной толщины, со щитами и скрещёнными мечами в петлицах. Это был военный следователь, направлявшийся в Урагановку для расследования обстоятельств аварии. Со спины (я взваливал баллоны в «уазик» через задний борт) майора можно было отличить от Зайкова разве что по парафиновой лысине и количеству звёзд на погонах. Наблюдая за моей беготней, майор утирал платком пот на лысине и подозрительно сопел на мою невыразимую рубаху. Видимо, он всегда находился в состоянии расследования.
Наконец из отделения появилась бригада что надо. Галине Николаевне предложили переднее сиденье, Зайков со следователем умялись на заднем, притиснув к дверце хохочущую Татьяну. Вольготнее всех устроился я – в багажном отсеке, где по бокам имелось ещё два сиденья. И мы поехали с окраины города, где находился госпиталь, на другую окраину, где жил заведующий отделением нейрохирургии Виталий Максимович.
***
Он уже ждал перед домом. Был Виталий Максимович совершенно того же сложения, что Зайков со следователем, отличался от них только званием полковника и тем, что ел бутерброд. Он недавно вернулся с дежурства и ещё не успел пообедать. Татьяна, завидев его с бутербродом, покатилась от хохота.
– Татьяна, не сходи с ума, – забеспокоилась Галина Николаевна. – Не ставь нас в неловкое положение.
– Ниф-ниф, Наф-наф… – верещала Татьяна.
– Танька, перестань, – шипел Зайков. – Неуважение к мундиру.
– Ой, не могу, – стонала Татьяна, – мамочки, кончаюсь… и Нуф-нуф!
Утирая слезы, она перебралась, старательно подсаживаемая майором, через спинку ко мне, в багажный отсек.
Зайков со следователем выдохнули и уплотнились, как сумели. Виталий Максимович передал мне через ту же спинку толстенный портфель, влез с кряхтением и принялся хлопать себя дверцей по боку. Он бил крылом, как раненая птица, пока шофёр не вылез и навалился на дверь снаружи.
***
Военный аэродром лежал в предгорьях, дорога предстояла долгая. Перегруженная машина шла не шибко, зато замечательно мягко.
Когда Татьяна отхохоталась, я спросил: – Зачем ты Хлебыча вчера обманула?
– А зачем тебе знать?
Поговори с ней. Подступился с другой стороны:
– А если бы меня застукали в восемнадцатой комнате?
– Шугнули бы обратно в часть. А Люське выговор. Но ей не привыкать.
– Кого же ты выручала?
– Уж не тебя.
– Ну и не Люську же?
– Себя. Доволен?
Я взял с её колена руку – крупную и смуглую, с розовыми ногтями. Она помедлила, но все же отняла.
– Хочешь, угадаю, какой на твоей двери цветок?
– Иди-ка ты с комплиментами. Сам знаешь, к кому.
– Чертополох.
– Ну и что? – ощетинилась Татьяна. – Ты живьём его видел хоть раз? По-моему, так самый красивый цветок!
– Знаешь, я ведь там вчера остался. Под гладиолусом.
– Мне какое дело? – фыркнула Татьяна. – Не ты первый там остался, не ты последний.
– Но я там был в последний раз.
– Вот и все вы так, – неожиданно вздохнула Татьяна. – И чего ей всё никак не повезёт? Ведь красивая же…
Я снова взял её руку, тёплую и мягкую, как котёнок.
– Добрый ты человек, Танюша.
– Глупости. Я эгоистка.
– Наговариваешь на себя. Зачем?
Над нами потряхивались медвежьи загривки трех поросят, колыхались диагоналевые спины, золотились на плечах созвездия. За оконцем, врезанным в гудящий брезент, поворачивались мимо нас поля, за которыми голубели дымчатые горбы предгорий. Скоро мы должны приехать.
Татьяна спросила: – Зачем ты мне это рассказал?
– Сам не знаю.
Она так резко выдернула руку, будто этим «не знаю», а не тем, что остался под гладиолусом, я оскорбил её. Сложная девушка.
***
Трава на аэродроме успела к июню выгореть и была охряная и мягкая, как верблюжья шерсть. Мы промчались по ней вдоль выложенной шестигранниками взлётной полосы и свернули на асфальтовую ленту, от которой в свою очередь, как от стебля цветы, ответвлялись ленточки поуже, и каждая кончалась круглой площадкой. На этих площадках сидели шмелями, развесив на стороны лопасти, головобрюхие вертолёты. Подле одного топтались люди, глядевшие в нашу сторону.
– Где вас черти носят, братцы-медики! – закричал командир экипажа, когда мы подъехали. – Полтора часа коридор для вас держим!
Распаренно пыхтя, братцы-медики вылезали один за другим – майор, подполковник, полковник… А командир экипажа был капитан, причём удивительно молодой, белобрысый и непредставительный, так что продолжать разнос не имело смысла. И он, махнув рукой, полез в раздутое пузо своего вертолёта.
– Шесть душ, – сосчитал нас пожилой бортмеханик в блестящем от масла комбинезоне. – А барахла куда вам столько? Не поднимемся.
– Это вы бросьте, папаша, – сказал следователь. – Я на таком в десять душ летал, в сложных условиях.
– У нас условия ещё сложнее, – заявил второй пилот, возрастом старше своего командира, но званием ниже. – Мы одного бензина с собой запасные полтонны возим. Да и души бывают разные, товарищ майор, в смысле веса.
– Ваш бензин – ваши проблемы, – ответил ему следователь и полез в вертолёт.
– А наш вес – наши проблемы, – вздохнул Виталий Максимович, надкусил очередной бутерброд и полез за майором.
Я бегом перетаскал барахло от машины к вертолёту. Зайков принимал его в дверях и передавал в глубину. С последним баллоном влез я сам, огляделся.
***
Вдоль выгнутых наружу, с обнажёнными рёбрами бортов тянулись узкие дюралевые скамеечки, и это был пассажирский салон. Почти весь объем занимала огромная жёлтая бочка, закреплённая растяжками. «Салон» не был отгорожен от кабины, так что лётчики восседали над нашими головами.
Наверху заворчало, задрожало, лопасти в круглых оконцах поплыли, раскачиваясь и приподымаясь. Двигатель рокотал все громче, лопасти неслись быстрее и быстрее, сливаясь в горизонтальный круг, а бортмеханик оставался снаружи, наблюдая за работой любезного его сердцу винта.
Вертолёт приподнялся на амортизаторах, и колеса уже почти расправились, освобождаясь от тяжести, когда он вскочил в дверь, захлопнул её за собой и пробрался на свой насест – пониже лётчиков, но выше пассажиров. Ми-4 вырулил на асфальтовую полосу, разбежался по ней и неощутимо оторвался от земли.
До этого полёта я не мог себе представить подобного рёва – над головою бушевали непрерывные громовые раскаты. Я пробовал кричать Татьяне в ухо, приложив ладони рупором ко рту, но она не понимала меня.
Я отвернулся к иллюминатору и подумал, благо мысли было слышно хорошо, что вот ходим мы по земле и смотрим в небо – ах, как хорошо там и заманчиво. А в небе летим – глаз не можем оторвать от земли, которая морщинится внизу однообразными рыжими волнами, такая скучная и такая надёжная.
Впереди и справа по курсу скакала по холмам крохотная наша тень, похожая на скорпиона. Иногда она налетала на скопления сереньких кубиков, которые от её тычка, казалось, разлетятся по всей степи, но ничего такого не случалось, тень протряхивалась по кубикам и скакала дальше. Холмы, сколько глаз хватал, накрыты были реденькой сетью просёлков, по которым изредка пылил грузовичок – словно муравей волочит комочек ваты.
Проплыли в жёлтой глубине под нами два совершенно круглых холма рядышком, и у каждого на вершине стог сена, опаханный кольцом для убережения от степных пожаров. Я постучал по Татьяниному плечу, показал на холмы и был поощрён за наблюдательность тычком под рёбра. Угомонись, показала на пальцах Татьяна, сиди спокойно, как люди сидят. Вон как Михал Андреич, например.
Я отодвинулся от неё и увидел за бочкою Зайкова с Галиной Николаевной, сидевших рядышком, как голубки на виньетке. Даже локтями они не касались друг друга, и не пытались разговаривать в этом грохоте, глядели оба перед собою, на бочку, – но провалиться мне, никогда я не видел, чтобы люди такими глазами смотрели на бочку! Так можно смотреть на родное лицо или в зеркало, где отражается родное лицо, или уж, в крайнем случае, на предмет, который воображаешь зеркалом, отражающим родное лицо. Здесь был этот случай.
Я давно догадывался, что между Зайковым и Галиной Николаевной существуют иные отношения, кроме служебных. Из уважения ли к ним, или ещё по какой причине, но даже наши девочки, большие мастерицы почесать язычки, на эту тему никогда не судачили. Сам же я вопросов не задавал. Не слепой, слава богу, и дедуктивным методом владею не хуже сестричек. Да они особенно и не скрывались. Достаточно было видеть, как он изображает в отношении к ней неподкупную требовательность, а глаза при этом у мужика совершенно собачьи. Конечно, тот факт, что почти каждый вечер они уезжали на его машине, может ещё ничего и не значил, кроме любезности, но они и по утрам частенько приезжали вместе. Да какие нужны ещё факты, когда я собственными глазами видел однажды, как она на обходе, при всех, машинально поправила ему загнувшийся ворот халата. Остальные врачи дружно сделали вид, что ничего не заметили.
Со мной Зайков семейными заботами не делился, конечно, но я и так представлял себе их достаточно живо. Жена, наверное, славянская копия красавицы Ануш, и дочка на выданье, копия матери. Как заведено у подполковников медицинской службы. А мужа Галины Николаевны (она носила обручальное кольцо) я представлял кандидатом каких-нибудь нудных наук, вроде экономических, блестяще облысевшим и защитившимся к тридцати годам, тогда же достигшим своего потолка. Зато сын Галины Николаевны к семнадцати годам вошёл в сборную республики по, например, баскетболу и продолжает стремительно расти и совершенствовать своё мастерство, и уже теперь сын гораздо дальше от неё, чем муж. Тоже семья как семья, без неожиданностей.
Другого объяснения не было тому, что вот сидят они сейчас в грохочущем военном вертолёте, и смотрят пристально в одно и то же облупленное место на жёлтом боку бочки. Если бы сами они сейчас увидели покой на своих одинаково мягких, одинаково добрых и не очень красивых лицах, пришлось бы им перед всеми признать – в том числе перед самими собой, – что как бы ни складывалось благополучно в их семьях, а друг без друга они несчастны.
Смотрел я, и ох как завидовал их несчастью. Не иначе как было это несчастье с первого взгляда, и, наверное, усугублялось с каждой следующей жизнью, возвращённой ими вместе оттуда. Каждый рождённый ими заново человек уносил в себе слиточек их существа и тем укреплял их внутреннюю связь. А они, конспираторы, продолжали обращаться друг к другу по имени-отчеству и полагали, что хранят своё несчастье в тайне. Смех! Им бы только разочек взглянуть на себя со стороны…
Татьяна давно уснула, привалясь к моему плечу. Я крепко обнимал её, чтобы не сползла от тряски со скамеечки. Майор, надёжно втиснувшись между шпангоутами, тоже спал, и капли пота крохотными радужками мерцали на его обширных щеках. Виталий Максимович от грохота и духоты утратил-таки аппетит и меланхолически разглядывал недоеденный бутерброд, не зная, куда его деть. Так миновал второй час нашего полёта в Урагановку.