все главы
Перед палкой с фанерным щитом ОБЕЗД машину занесло, потому что в предшествующие мгновенья Георгий Николаевич ещё не знал, куда отсюда мчаться.
Если в сторону Москвы, то снова сотни километров безлюдья и невыносимо плохой дороги, и сколько бы времени ни уяснял жеребчик случившееся, а по насыпи самосвал нагонит их шутя. Если дальше на юг, то оставалось не так далеко до поселений, до асфальта, где никакой грузовик им не страшен. И перед самой палкой Георгий Николаевич с фонтаном песка вывернул влево, на юг, и сбросил машину с насыпи в колею, уползающую от дороги.
Как можно дальше от насыпи, рассекающей пустыню, как можно дальше от бирюзовой бусины на ней, дрожащей, уменьшающейся в зеркале заднего вида. И Георгий Николаевич гнал несчастную «шестёрочку» по песчаным валам так, словно она виновата, что увязла здесь, что не увязла в других песках, до проклятого бархана или после него.
***
Объезд повёл на запад, но скоро колея повернула на юго-восток, попетляла между солончаками, отороченными мёртвым камышом, и вывела к той же магистрали государственного значения, далеко от злосчастного бархана, который отсюда казался куличиком в неимоверной песочнице. Взбираясь снова на насыпь, Георгий Николаевич лишь мельком глянул в его сторону и погнал измученную, стонущую машину прочь, прочь, прочь, отсюда, ища укрытия за горизонтом.
Ирина понимала состояние мужа. Что тут непонятного. Молча моталась и подпрыгивала на заднем сиденье, только бы не распалять его ещё больше. Все объяснения потом, пускай остынет. Однако проскакивали километровые столбы, а тряска не уменьшалась. Муж гнал по ямам и ухабам, не заморачиваясь выбором пути. Она не выдержала.
– Гоша, давай помедленнее, ради бога!
Он обернулся на долю секунды – очки мутные, рот перекошен.
– Что с тобой, Гошенька?
– Кто это были такие, не знаешь? – Она снова видела только затылок, вдавленный в пропотевший воротник.
– Конечно, знаю. Он мне все рассказал.
– Ты знала, с кем уединяешься?
– Гоша, что ты себе напридумывал, успокойся. Я все объясню, только успокойся и не гони. Это опасно.
– Ах тварь… теперь ей опасно… шалава сучья… – хрипел Георгий Николаевич в пыльное лобовое стекло и гнал, не слыша её просьб. Так продолжалось более часа, пока машина не сбавила скорость.
Не доверяя зеркалу, Георгий Николаевич несколько раз высовывался в окно. Позади было чисто.
***
Насыпь шла вдоль каньона, прорытого давно пересохшей рекой. При первой возможности Георгий Николаевич спустился давно не езженной колеёй в каньон. Остановился под выветренной кручей, укрывшей их от дороги.
– Случилось ещё что-нибудь? – Голос у Ирины был скрипучий от жажды.
На приборном щитке светилась красная точка – кончался бензин. Георгий Николаевич обернулся.
– Что ещё случилось? А я желаю знать, что с тобой случилось, вернее, с кем ты случилась, ссука…
Ирина не узнавала мужа. Мучнистые щеки дёргаются, нижняя губа отвисла сизым кошелём, глаза слезятся от гонки. Она не видела мужа таким. Он никогда ещё её не ревновал. Да ведь она и не давала ещё повода…
– Гоша, возьми себя в руки… – Она прижалась к спинке; под ложечкой противно тянуло. – Я всё объясню.
– Леночка, говоришь? Краузе, фамилию не путаешь? А то приплети ещё кого-нибудь, расскажи дураку сказочку…
– Ты прав, тут другое. Никакая Леночка ни при чём. Надо с самого начала рассказать, и ты все поймёшь, Гоша. – Она спешила, перебивая самое себя. – Со мной всё в порядке, со мной ничего плохого не случилось, Гошенька…
– Врёшь! Ты мужу врёшь, мерзавка и тварь!
Впервые в жизни она слышала такое. Да ещё от него.
– Как ты можешь…
– А ты?! – Георгий Николаевич влез коленями на сиденье, придвинул к ней страшное, опухшее, чужое лицо. – Это ты можешь спутаться с встречным самцом? Сношалась со скотом в кустах, в грязи, сама как скотина, животное…
– Ты ничего не знаешь, Гоша…
– Подстилка зэковская!!
Он хлопнул Ирину по лицу. Неуклюже, но тяжело, и она повалилась на сиденье.
Георгий Николаевич вышел и с высоко поднятой головой прошёл к багажнику. Достал канистру, поставил на землю, достал и шланг, принялся его разматывать, и невесть откуда слетевшиеся мухи вились и зудели перед его надменным лицом. Из шланга выкатилось несколько капель, ещё зиловских. В нос ударила низкооктановая вонь. Он выронил шланг, через несколько шатких шагов рухнул на колени, тяжко икнул, и тут, наконец, его вывернуло.
Коленопреклонённый, рычал и кашлял Георгий Николаевич, отплёвывал тягучую слюну и думал об одном только, как не упасть лицом в гадкую лужу, уже облепленную мухами.
В машину он вернулся бледный. Холодный пот со лба заливал глаза. Сквозь стиснутые зубы выдавил:
– Полотенце…
Ирина порылась в сумке, протянула ему полотенце – жёлтое, махровое – и он окунулся в домашний запах покоя и безопасности. В полотенце хорошо. Какой там к чёрту архитектор. Он суслик, над которым нависла пуховая лапа, когти втягиваются и выкатываются ласковыми серпами, касаясь мокрого от ужаса тельца. Георгий Николаевич пробубнил в полотенце:
– Перелей канистру в бак.
Глядя на него, Ирина ни страха не слышала в себе, ни жалости к нему, только почему-то любопытство – что будет дальше. И очень хотелось пить.
– Воронка в багажнике.
Он продолжал утираться, замирая то и дело, постанывая от подкатывающей тошноты. Он не смотрел, как жена управляется с тяжёлой канистрой, расплёскивает ли бесценные литры. Покойно сейчас в полотенце, жёлто и тихо…
***
Главное – продумать ситуацию. Для этого расставить на доске пустыни фигуры двух автомобильчиков, легкового и грузового, вычислить следующий ход грузовика. Вот жеребчик возвращается по насыпи, вот обходит самосвал и видит приятеля скрюченным на песке, с головою, окутанной роем мух. На этом месте приступ тошноты прервал цепь рассуждений. Несколько раз Георгий Николаевич с жеребчиком доходил до мух. Приходилось начинать сначала, и вместо доски с фигурами в голове вращалась и бурлила какая-то масса, как в стиральной машине. Георгий Николаевич охал в полотенце, стонал, и потому не сразу разобрал, что слышит, кроме собственных стонов, ещё и басовый с посвистами рокот вертолёта.
Звук нарастал, заглушал звяканье канистры и плеск струи, и вдруг превратился в прерывистый гром. Тёмно-зелёный со звёздами вертолёт промахал над каньоном. Гром было ослаб, потом снова усилился и завис где-то за кромкой обрыва. Оттуда тучей полетели пыль и комочки земли.
С полотенцем в руках Георгий Николаевич вышел из машины. Ирина смотрела наверх. Над обрывом появились офицер, перетянутый ремнями, и солдат в панаме. Офицер посмотрел на них в бинокль. Ирина одёрнула маечку. Георгий Николаевич зачем-то спрятал полотенце за спину.
Насмотревшись, офицер сказал солдату что-то, оба засмеялись и скрылись в грохоте и пыльных струях. Вертолёт поднялся, описал над каньоном круг, и в розовеющем небе восстановилась тишина.
– Дай сюда, – сказал Георгий Николаевич, и сам, стараясь не дышать, перелил горячий бензин в воронку, которую придерживала Ирина. Он поглядывал искоса. Пыль полосами легла на её лбу и возле носа, волосы потускнели и сбились в лохмы, торчащие над ушами. На маечке под мышками расплылись полукружья пота. Гадина, повторял он про себя, какая ж гадина, тварь…
Канистра опустела. Закрыв её, вернул в багажник. Дальше можно ехать спокойно. Никто не гонится, порукой тому вертолёт. Георгий Николаевич сразу связал его с теми двумя, на самосвале. Кого ещё им искать, как не зэков, нелепо переодевшихся в побеге, пытавшихся отнять его машину, чтобы запутать след. Теперь это ясно.
***
«Шестёрка» с московскими номерами выползла из каньона, снова вскарабкалась на насыпь. Солнце висело низко на западе, рассыпая по стёклам красные блики. На километровом столбе сидел орёл, косил на машину оранжевым глазом и не улетал. Дорога становилась лучше.
Ирина поглядывала в окно на остывающую пустыню. Пробовала представить Шамиля в наручниках, получалось естественно. Вертолёт отыщет их в пустыне. Парень должен быть ей благодарен, что сохранила для жизни на свободе год, или два, или сколько там ему добавили бы за ограбление…
Ныла щека. Потрогала – распухает. Впервые в жизни её ударили, и это был муж. Натыкаясь взглядом на редковолосый затылок, опечатанный пламенными ушами, Ирина думала, что не так уж он виноват. Устал, третьи сутки ведёт, изнервничался, а тут ещё эта встреча. Ясно, ревнует. Может быть, его расстроил чем-то противный старик. Она понимала состояние мужа и не могла сейчас сердиться на него. Другое дело, что он обязан осознать меру своей вины за незаслуженную пощёчину и первым попросить прощения. Поэтому молчала. Всякая женщина её поймёт.