После пятиминутки взыграла в коридоре метель из белых халатов, а когда развеялась, то на стуле, что возле Татьяны, остался сугроб. Это любезничал с Танечкой знакомец наш, следователь в звании майора. С его обширных плеч то и дело сползал халатик, выданный тётей Паной. Завидев нас с Зайковым, он поднялся.
– Ой, здравствуйте, доктор! – поздоровался он с такой домашностью, словно халаты, скрывшие знаки различия, упраздняли армейскую субординацию. – А я по делу. Да ваши сестрички такие строгие, к больным не пропускают.
– Правильно делают, – сказал Зайков. – Нельзя в таком состоянии. Здравствуйте…
– Илья Ильич, – по-штатски подсказал следователь.
– Здравствуйте, Илья Ильич. Оба в коме, разговор технически невозможен.
– А я подожду, – согласился следователь. – Не помешаю, если здесь посижу?
– Несколько суток сидеть. Потянете?
– Не-а, – мирно ответил следователь. – Ваша беляночка выдала секрет – один пришёл-таки в себя. Который именно, вот что меня интересует.
– Пришёл в себя – не значит, что может разговаривать. Даже если сможет, Илья Ильич, я не разрешу.
– Что вы, Михаил Андреевич, обязательно разрешите. В его же интересах. Тут время, поверьте, значение имеет, особенно когда противодействуют оттуда, – он показал в потолок. Они с Зайковым явно нравились друг другу. – Парень молодой, зачем ему доброе водительское имя терять. На гражданке пригодится.
– Не понял. Разве не он перевернул машину?
– А вы догадливый, доктор, – улыбался Илья Ильич. – Но я вам этого не говорил. Вот потолкую с ним – может и сложится. Все возможно.
Зайков потаскал себя за мягкий нос. С одной стороны, ещё ночью Шинкаренко был мёртв. С другой, состояние его на глазах улучшалось. А с третьей, с той же стремительностью оно могло в любой момент ухудшиться. И он сказал:
– Хорошо. Не больше пяти минут.
– Уложусь.
– И я буду рядом.
– Да с удовольствием, Михаил Андреевич.
– Войдёте через час, не раньше.
– Договорились, – кивнул следователь. – А теперь меня ещё такая вещь интересует: что у вас ночью стряслось с электричеством?
– Об этом Сергей вам расскажет, – сказал Зайков. – И всё покажет. Серёжа!
Я подошёл. Майор узнал меня в пижаме тоже.
– Я смотрю, вы без Серёжи как без рук.
– Ещё бы. Это он свет ночью восстановил.
– Ну, отлично! Больше не задерживаю вас, Михаил Андреевич. Через час я здесь!
***
Спустя несколько коротких вопросов Илья Ильич знал о ночной аварии, похоже, больше меня. Осталось побывать на месте.
В подвале я подвёл его к распределительному шкафу.
– Так и было, как сейчас? – спросил он.
– Не совсем. Дверь была приоткрыта. Это я её на задвижку закрыл.
– Ладненько, – сказал Илья Ильич. – Открой-ка.
Все той же дощечкой я отодвинул задвижку сквозь щель.
– Так просто? – удивился он. – Ух ты, сколько здесь добра. Это предохранители, понимаю? Так. А скажи мне, Серёжа, как человек электрический, отчего горят предохранители?
– От перегрузки, главным образом. Бывает, от короткого замыкания, но это уже авария. Редко.
– Какая перегрузка может быть ночью? Или короткое?
– Короткого точно не было. Иначе сгорел бы и тот предохранитель, который я поставил взамен. Насчёт перегрузки сказать не могу.
– Так. А эти штуки что здесь делают? – Илья Ильич показал на валявшиеся предохранители.
– Перегоревшие.
– Уверен, что все? А у меня есть сомнения.
Тут и до меня дошло.
– Вы думаете, кто-то вынул целый предохранитель? И воткнул сгоревший?
– Неважно, кто что думает. Важны доказательства. Вспомни, какие из них ты трогал.
– Этот, этот, вот этот… Кажется, этот тоже.
Я смотрел, как Илья Ильич складывает фарфоровые кубики в пакет, добытый из кармана, и в голове у меня складывалось, наконец, все, что я видел и слышал за эти неполные двое суток. Начиная со странного разговора Великанова с лейтенантом Геной в вертолёте. Если не Шинкаренко перевернул машину с аппаратурой, то это мог быть только Гена Белоконь, успевший выпрыгнуть. Если кто-то боялся, что это станет известно, то Шинкаренко не должен был прийти в сознание. Если «кто-то» был Геной, то он человек тоже электрический.
– Не может быть, Илья Ильич, – сказал я. – Лейтенант Белоконь на это не способен.
– Знать бы, Серёжа, кто на что способен, следователи б без работы сидели, – сказал Илья Ильич, завязывая прозрачный пакет. – Если человек не признаётся в малом, то в большом ему веры не может быть. Верим только фактам.
– Предохранитель мог оказаться на меньший ток, чем положено. А ночью напряжение подскакивает, бывает. Предохранители и горят.
– А давно ли горели? Разберёмся, солдат.
Больше он ничего не сказал, только уже видно – следователь встал на след. Будет искать, кому понадобилось вырубить дыхательный аппарат.
***
О приданом Гениной новобрачной знали все офицеры в роте связи, а из рядового состава я один. Бежевая «жигули», троечка-люкс, загляденье! Правда, для полного наслаждения не хватает водительских прав. А лейтенантская служба в СА с водительскими курсами не совмещается, – дежурства, учения, командировки…
Ладно, правила можно вызубрить самому, но как быть с вождением? И Гена приставал к ротным шоферам. Тем деваться некуда, только учили его неохотно. Мало того, что устав запрещает передавать руль в чужие руки, так начальник ещё оказался на удивление невосприимчив к водительской премудрости, упорно путал тормоз со сцеплением, о мелких глупостях не говоря, которые все опасны.
И все же, чем больше я думал об этом, тем менее казалось вероятным, чтобы Генка покусился на такое. Многого можно было ожидать от него, опасливого. Мог, конечно, испугавшись встречного грузовика, направить кунг через кювет. Испугавшись гибели, мог выпрыгнуть из кабины, бросив расчёт в крутящейся по откосу машине. Даже мог, испугавшись ответственности, намекнуть брату о медицинской ошибке, неверном движении, которое отшибёт человеку память.
Но чтобы пробраться ночью в подвал и вытащить предохранитель, зная, что последует остановка дыхания… На это, кроме смелости, нужно зверство в душе иметь. У Гены же ни того, ни другого.
***
Илья Ильич с Зайковым долго пропускали друг друга, прежде чем вошли в палату, где Шинкаренко, уже без трубки в гортани, ворочал глазами и пытался понять, где он находится. В окно я видел, что сначала с ним заговорил Зайков. Долго говорил, попутно проверяя пульс, зрачки, слизистую рта, и Шинкаренко постепенно приходил в себя, глядел все более осмысленно. Наконец заговорил Илья Ильич.
Уж что-что, а спрашивать он умел. Шинкаренке только и дела было, что на первый его вопрос качнуть головой утвердительно, на второй отрицательно, на третий снова – да. На том Зайков ревниво прекратил аудиенцию. Но следователь ухитрился-таки ещё спросить о чем-то, на что Шинкаренко даже выговорил несколько слов. Рассерженный Зайков буквально выставил из палаты Илью Ильича – чрезвычайно довольного результатом.
– Сергей, до встречи! – помахал он мне. – Ещё увидимся!
Скинул халатик на стул и вышел из отделения, помахивая пакетом. Пакет выглядел так, словно рафинаду подкупил майор.
– Повезло твоему ефрейтору, – сказал мне Зайков. – Хороший мужик за его дело взялся. И не повезло твоему капитану. По той же причине.
– Капитан здесь при чем? – удивился я.
– Его приказ, оказывается. Солдат не хотел пускать лейтенанта за руль. Свидетель есть. Знаешь, кто такой Александрóв?
– Наш старшина, – ответил я. – Только он скажет так, как капитан прикажет. Субординацией живёт.
– Тогда дело хуже.
***
С того дня почему-то и в отделении дела пошли хуже.
Работа продолжалась вроде своим чередом, больных привозили и увозили, медсестры по утрам по-прежнему приносили из аптеки корзины ампул с растворами, затем весь день развешивали их по штативам у коек, а нянечки целый день выносили из палат вонючие судна, стеклянные утки с мочой и банки с мокротой – все то, во что превращались растворы из капельниц, пройдя полумёртвое тело на койке. По-прежнему возле кого-то пыхтел без устали аппарат искусственного дыхания, кому-то тёк в ноздри животворящий кислород, а кому-то, отгороженному ширмой, уже ничего не могло помочь. Все шло как будто по-прежнему.
Вот только дольше задерживались вечерами врачи. Зайков сделался молчаливее и реже заглядывал в мою палату-мастерскую. Геро́нимус, напротив, был оживлён и голову задирал с каждым днём все выше.
Однажды вечером в аллее, возле отделения травматологии, я встретил лейтенанта Гену. Он прогуливал связки, опираясь на палочку.
– Как нога?
– Заживает, куда денется, – вздохнул он. – Знаешь, в чём меня подозревали?
– Знаю. Разобрались?
– Экспертиза была. Взяли отпечатки пальцев. Я переживал…
– Представляю. Лучше рассказал бы всё сразу.
– Теперь я тоже умный. Рассказал, да толку задним числом… Не верят, что капитан приказал.
– Подозреваемому обязаны не верить. Слушай, а какого черта капитан-то в это дело влез? Как было всё?
– Глупость было… Мы на привале стояли, замыкали колонну. Когда начали трогаться, я попросил Шинкаренку – дай поведу, для закрепления навыков. А он вообще боится, когда я за рулём, а тут упёрся – не дам, хоть на губу сажайте. Ну, я поорал для порядку, приказ, мол, всё такое… Так бы и поехали дальше спокойно, да черт принёс капитана со старшиной, с головы колонны на «уазике» вернулись посмотреть, почему не трогаемся. Шинкаренко и начал жаловаться на меня, да не по-уставному, а со своими штуками, ты ж его знаешь… А капитан, между нами, поддатый был. Крепко. Как попёр на Шинкаренку! И все перепутал по пьяни. Приказ трогаться не исполняешь, кричит! Да ты в дупель пьяный, кричит! Под трибунал пойдёшь! Отстраняю, кричит, от руля, приказываю вам, товарищ лейтенант, взять на себя управление! Я и взял.
– Ого! Капитан теперь сам под трибунал может пойти.
– Теперь или я, или он. Хотя он открутиться ещё может. Смотря что скажет старшина.
– А что старшина?
– Молчит. Следователь на него статьёй давил – бесполезно. Врать не врёт, и правды не говорит.
Я видел разницу между прежним Генкой и этим, подследственным. Что-то изменилось, только что? Перестал перебирать губами. Что ещё? Вот оно – исчезла постоянная тревога в глазах. Вместо неё обыкновенная усталость, какая бывает от долгого недосыпу. Вряд ли ему хорошо сейчас спится.
– Как бы лишнего тебе не припаяли из-за старшины, – сказал я.
– Ты старшину не знаешь, – неожиданно ответил он, – На капитана ему начхать, как на любое начальство, впрочем. Пенсию выслужил. Это он прокуратуре помогать не хочет, какие-то давние счёты у старика… Выпишусь, сам с ним попробую поговорить.
– Попробуй, — сказал я с сомнением. Я-то хоть рядовой, пусть с высшим образованием, а Генка ещё офицер к тому же, дефект на дефекте… Он махнул рукой. И перевёл разговор на другое: – Ты-то здесь долго собираешься оставаться?
– Как получится. А что?
– Имей в виду, из-за тебя тут тоже кое у кого подходят неприятности. Тот подполковник, который выгнал Великанова из вертолёта…
– Зайков.
– На него Великанов пошёл в атаку.
– Чего вдруг?
– Не вдруг. Успей он вовремя в штаб округа, дело отдали бы другому следователю. А этот давно на Великанова материалы собирает, ещё с прежних дел. А у Великанова рука в округе, помогали выворачиваться. Теперь его прижимают по-крупному – авария, пострадавшие, пьянка при исполнении. Старые грехи всплывают. Обороняется Великанов, а лучшая оборона – изобличай другого. Понял?
– Спасибо, что предупредил, – сказал я.
Он уже поковылял дальше, когда я его окликнул.
– Ген, а что с предохранителем было?
– С каким предохранителем?
– Следователь ничего по электрической части не спрашивал?
– С какой стати?
Ну и ладно. Значит, не оказалось пальцев. Хоть в этом я оказался прав – ночной скачок напряжения сжёг предохранитель. Бывает.
– Забудь, – сказал я.
***
На другое утро я рассказал Зайкову о том, что узнал.
– Так вот откуда ветер дует, – удивился он. – А то третью объяснительную написал, почему держу вас с Вовой в отделении.
– Может, лучше мне выписаться?
– Для твоего Великанова лучше?
– Ну… для порядка.
– Порядок бывает двух родов, – сказал на это Зайков. – Порядок мёртвый, когда всё лежит на положенном месте, и порядок живой, когда работа идёт своим чередом – включая неприятности. Ступай работать. Как там контроль дыхания?
– Продвигается. Зашли бы посмотреть.
– Зайду. Пока некогда.