все главы
Если вслушаться в слово шоссе, различаются в нем свист и шипение скорости, неустанное вращение колёс и пение мотора. Оно мерцает после дождя и кажется упругим, как спина кита.
Скоро, каких-нибудь полчаса, и – Таврай. Из-за поворотов сыплют навстречу трассирующими очередями ярко-белые столбики. В опасных местах заслоняют собою обрывы приземистые несворотные тумбы. Вдруг высветится и боком наплывёт стена, сложенная из ломаного камня, спиной подпирающая тучную осыпь, и осыпь та грозно зыблется в отсветах фар. От видов мрачных и неожиданных Катя глаз отвести не могла. Она впервые ехала по горной дороге ночью,
– Ты странный человек, – сказала она, и Юра опять покосился на неё, опять шевельнул усами.
– Обыкновенный водило.
– Нет, – сказала Катя. – Водило бы не отказался заработать.
– Ладно, я шофёр, – согласился Юра. – Все равно обыкновенный.
– Обыкновенный шофёр просто попросил бы другого шофёра убрать грузовик с дороги. Разошлись бы мирно, без угроз.
– Кто-то должен учить щенков уму-разуму.
– Что ж, научил. Теперь отомстят.
– Это все разговоры, – усмехнулся Юра.
– Дай-то бог.
Прошли два крутых поворота, и Юра сказал:
– Слушай, а может, ну их в болото, эти рейсы? Пойду на такси, работа спокойная и заработок, как у людей. А?
Катя засмеялась.
– Что смешного?
– Представила, как ты полтинники на сдачу не даёшь.
– Ну, ты опять на шофёров…
– Но ведь гривенник даже ты не дашь. Будет как положенные чаевые – как официанту.
– Ну и что?
– Это будешь уже не ты, – сказала Катерина.
Фёдор, сражённый крышечками и переживаниями, всхрапывал, дёргал во сне ногой. Ираида же Андреевна оставалась бодра и деятельна, она намазывала ломтики сыра паюсной икрой и совала их назад, в щель между спинками, откуда благодарно взмыкивал майор:
– Ух, вы не можете представить мои ощущения… волшебница, удивительная женщина…
– Кушайте, кушайте на здоровье.
***
Майор вдовел седьмой год. Родственники имелись, но в захолустный и сейсмоопасный Таврай не ездили. Он взаимно не ездил к родственникам, дичал потихоньку на пенсии, оздоровлялся бесплатными грязями в военных санаториях и читал запойно книжки из серии «Военные мемуары», ибо собственная служба его во внутренних войсках протекла в обидной безопасности, без подвигов и наград, если не считать юбилейных медалей.
Однажды в санатории сосед по номеру, тоже отставной, помечтал в разговоре – вот бы столько же лет получать пенсию, сколько лет её выслуживал, то есть, значит, двадцать пять. И вышло бы тогда год за год.
Майор Притулло, помнится, хмыкнул, по впоследствии и сам втянулся в это мечтание. Жизнь бы исчислилась, как в сказочке про гусей, – в столько и ещё раз столько.
А не успел оглянуться, как полпенсионного столька позади. И четверть столька прошла в одиночестве. Как ни упрашивал он Машу потерпеть ещё немного, не уходить, а не смогла она, разъедала и грызла её война. То полезет наружу осколок из тех времен, то вырежут две трети желудка, прохудившегося в Ленинграде, в блокаду. Последними отказали ноги, застуженные в сорок втором, когда девочка Маша в летнем платьице, в босоножках, гнала колхозное стадо через Марухский перевал, а позади бичами нахлёстывал бой, коровы проваливались в зернистый снег и не могли идти…
Нету Маши, нету. А впереди ещё полстолька, как в сказочке про гусей.
– Удивительно заботливая, – шептал майор в щель между спинками. – И симпатичная, что характерно…
А Марк Андронович рядом с Шурочкой молчал, В синем сумраке она была пугающе похожа на Лику Мизинову. На поворотах их слегка прижимало друг к другу. Он попробовал взять её руку. Умница девочка – отняла.
Автобус шёл и шёл вперёд, истомлённые дорогой пассажиры дремали в креслах. Катерина покачивалась в вертушке. Ираида Андреевна сидела монументом, но голова её склонилась и комфортно потряхивалась на четырёх подбородках. Майор Притулло спал вполглаза, бдительно вскидываясь на крутых поворотах. Люся, вжавшись в свой уголок, улыбалась во сне не родившемуся человеку в себе, а по щеке её сползала последняя чёрная от туши слеза.
***
И когда автобус замедлил бег, заковылял по камням, а затем вовсе остановился, все обеспокоенно задвигались.
– Юра, чего там опять?
– Кто это? – выговорила Катерина, едва удерживаясь, чтобы не закричать от неожиданности и страха, но вместо неё Люся крикнула, срываясь с места:
– Олег!!
Резкий свет фар заливал поворот дороги, усыпанный колотым камнем. На обочине, прислонясь к тумбе ограждения, сидел человек. Это был не Олег. Инспектор Меньшиков тут сидел, скомкан и перемят. Левый сжатый его кулак лоснился черным, как облитый нефтью, на лице застыла усмешечка, говорившая – ага, водилы, вот где я вас застукал…
Пока остальные топали по ступенькам, Юра сидел уже перед ним на корточках.
– Что случилось, инспектор?
Меньшиков шевелил губами. В черной щели рта вскипала пена. Юра обернулся:
– Кать, погляди его – плох, по-моему. Я за аптечкой.
Разложили осторожно инспектора на обочине, распрягли от ремней. Катя порола обмундирование Фёдоровым ножом, вслух перечисляла находки – открытый перелом левого предплечья, слева сломаны три или даже четыре нижних ребра. Размозжено левое колено. Счёт завершали сотрясение мозга и опасная кровопотеря.
– Нашёл, – протянул аптечку Юра. – Как он?
– В больницу надо скорее. Там скажут.
Пока бинтовали инспектора, ладили лубки из корявых палок, Юра осмотрел освещённое пространство поворота. Кое-что нашёл. На одной из тумб, замыкавшей собой поворот, чернели мазки резины. Отыскались на ней и штрихи жёлтой краски. Можжевеловый куст за этой тумбой был рассажен надвое, середину его проломило тяжёлое стремительное тело. За кустом – глухая черота обрыва.
Марк подошёл со своими сигаретами.
– Где ты их берёшь? – удивился Юра.
– В портфеле. Кури. Ты что-нибудь понимаешь?
– Понимать тут нечего, всё как на ладони. Под камнепад угодил.
– Я уж подумал, не сбил ли его кто-нибудь.
– Сбил, конечно. Только не кто, а что. Булыган хороший, может несколько. На хорошем ходу. Мотоцикл улетел вон туда, через тумбу.
Марк щёлкнул зажигалкой. Укрывая ладонями пламя, золотое и чёткое, поднёс его Юре.
– Денёк сегодня выдался…
– Нам пока грех жаловаться, – пыхнул Юра. – Пошли, перетащим инспекцию.
Во время перевязки инспектор потерял сознание, поэтому боли не чувствовал, когда его не слишком ловко приподняли и понесли, и пену больше не пускал. Тем не менее Фёдор крыл всех чёрными словами за живодёрскую неловкость, при этом сам то и дело ронял доверенную ему здоровую ногу. Нога покойницки болталась, Фёдор ругался, хватал грязный сапог и снова прижимал его к груди.
Кое-как втащили инспектора в неудобную автобусную дверь, пронесли по проходу, уложили на заднее сиденье. Фёдор пристроился на приступке, чтобы поддерживать на ходу лубки, кое-где уже напитавшиеся кровью.
– Юрка, поезжай уже, чёрт, не мотай душу!
Тронулись.
Давно уже ехали, а Фёдор все шарил невнимательно за пазухой и не мог сосредоточиться на том, чего же ему, собственно, не хватает. Иначе бы вспомнил, что фляжечка, запасное его сердце, осталась лежать на обочине среди обёрток от бинтов и обломков палок – там, где он пытался крышечкой укрепить в инспекторовом теле отлетающий милицейский дух.
***
Теперь на вертушке сидел Марк Андронович. Протирал платком очки и говорил:
– Не повезло инспектору. Я пробую себя представить на его месте…
Юре тоже пробовал. Это было нетрудно. Вот катит он в Таврай на озабоченно рокочущем мотоцикле. Вот вписывается в поворот, огибает лужу, чтобы ног не замочить, и думает… О чем? Наверное, как перехватить фургон. Теперь, когда дороги завалило, цена его грузу особая… и тут с асфальта впереди взметаются букеты осколков. В левый бок влетает тупая боль, мотоцикл куда-то проваливается, а сбоку налетает и с размаху бьёт в лицо стена асфальта с прилипшей лужицей…
Все застывает. Легкие не могут вытолкнуть воздух. Тело не может шевельнуть ни пальцем. Но сознание обострено, словно нюхнул нашатыря, слух и зрение не отказали. Напротив. В подробностях видно, как на сером фоне облаков раскрывается летящий рой – он приближается, расширяется, ускоряется, и нет в нем камня, который бы не целил в распахнутые глаза. Вихрь, удары вокруг, визг осколков и горькие брызги на деревенеющих губах…
Юра двинул плечами, разгоняя с лопаток мороз.
…Все стихло, остался дождь. Плохо, но начали работать лёгкие. Боль пришла не сразу. Она не приходит сразу в таких случаях, ей незачем торопиться. Медленно выползает из колена, жаркими кольцами оплетает грудь, забирает сердце в пасть, а в пасти зубки частые и остренькие, как иглы. Левая рука скверно вывернута. Она разогревается влажными толчками, и можно догадаться, что именно в ней начнётся настоящая боль. Ждать недолго. Рука разгорается, накаляется, и подобно римской свече в пещере озаряет изнутри пустое тело. Свет её наливается электрической голубизной, заполняет все огромное пространство под стиснутыми веками и давит, давит изнутри на череп, пока не взрывается мраком.
В сумерках сознание возвращается. Слышатся шаги. Небо заслоняет нависающая кожаная куртка. Здоровый человек поднял под мышки раненого, оттянул волоком к обочине и усадил, привалив его спиной к бетонной тумбе. Кто-то ведь это сделал? Потом ополоснул в луже руки, смыл чужую кровь.
Раненый был в сознании и смотрел на него. Здоровый поднялся, стряхивая воду с рук. Раненый спросил – может, словом, а может и взглядом, неважно: «Ты оставляешь меня здесь?»
Здоровый ответил – или только подумал, что тоже ничего не меняет: «Тебя не донесёшь»
Раненый попросил: «Кровь останови. Кровь уходит.»
Здоровый на это ответил: «Со жгутом через час тебе гангрена обеспечена. Это будет гангрена по моей вине».
Раненый сказал: «Без жгута через час мне крышка».
Здоровый ответил: «Не знаю, я не врач. Я не хочу, чтобы ты умер от моей помощи».
Раненый сказал; «Я умру без твоей помощи».
Здоровый ответил: «Это другое дело. Если умрёшь, то я тебя не видел, так что лучше терпи. Дойду, пришлю тебе настоящих врачей».
Он повернулся и ушёл шагом скорым и лёгким, и не оглянулся в густеющих сумерках.
Конечно, всё это предположения. Не было между ними разговора – ни словом, ни взглядом. Инспектор оставался без сознания, когда Олег наткнулся на него. Олег оттащил его с дороги, усадил, так оно и было. Сделал бы гораздо больше, если бы ему смотрели в глаза. Уж если его запомнили, если вслед глядят…
