все главы
Мелют медленно, но верно. Ибо не мирские они.
***
Никто их машину не останавливал. Георгий Николаевич не так уже напряженно ждал, что ждёт за следующим поворотом, и понемногу головная боль прошла. Втянулся в дорожную работу и даже начал насвистывать, потом включил приёмник. Обозначая близость города, ожил «Маяк», диктор рассказывал о боях на Ближнем Востоке. А скоро и щит проскочил – «КЗЫЛ-ОРДА – 65 км».
– Велика ли эта Орда? – спросила Ирина.
– Не интересовался. А что?
– Есть аэропорт?
– Не знаю. Посмотри атлас, железная дорога должна быть. А что тебе аэропорт?
Она не отвечала. Он посмотрел в зеркало заднего вида – жена забилась в угол, глядела на зеркальные рисовые поля в окне.
– Ты хотела рассказать кое-что, – напомнил он. – Повторяла, что я ничего не знаю. Можно узнать?
Ирина молчала. Что рассказывать? Он ведь так и не понял, чего мог лишиться, сиди она сложа руки. Для него важен факт – жена удалилась с другим мужчиной и не появлялась достаточно долго, чтобы отвесить ей плюху.
Прошедшая ночь всё расставила по местам. Её проницательность и решительность, самоотверженность, с какой она действовала для спасения семьи, обернулись против неё же. Уберегла мужа от пары затрещин, после которых он отдал бы всё, и что? Стала в его глазах шлюхой.
Да, едут дальше на своей машине. Отстояла сколько-то дорожных денег. В итоге погиб молодой человек с мечтами, за которые он угодил на урановый рудник и ради которых вырывался из этой страны. Что тут объяснять рациональному мужу?
– Я не настаиваю, – сказал Георгий Николаевич. – Но и ты не оправдывайся, что я ничего не знаю.
– Оправдываться больше не буду, – сказала Ирина. – Дальше ты поедешь один.
– А ты?
– А я вернусь.
– Куда?
– В Москву, куда.
Георгий Николаевич посмотрел в зеркало, но взгляда её опять не встретил. Ей были интересны рисовые чеки, плывущие мимо стеклянными трапециями до горизонта.
– Не сходи с ума, Ириша, – сказал он. – Мало натворила?
– Я своё получила.
– Если из-за этого, то извини. Прошу прощения, что ударил.
– Не из-за этого, Гоша. Мы не можем ехать дальше вместе, как будто ничего не случилось.
– А что случилось-то? Ты так ничего и не рассказала.
Она молчала, упорно глядя в окно.
–И что ты будешь делать в Москве? Подашь на развод по причине супружеской неверности? Вряд ли такое заявление примут.
– И об этом подумал? Может, сам решил развестись?
– Уж это я б тебе сразу сказал.
– И я пока не решила. Но ехать с тобой не могу.
– Значит, решила. Как ты себе представляешь – я приеду на место один? Заселюсь и приступлю к работе?
Она не отвечала.
– Мы ведь только что договорились, Ир, – сказал он твердо. – Вчера. Не было. Ни-че-го. Ты перегрелась на солнце, мало ли что почудилось. Все это мираж и фикция. По сравнению с нашей прошлой и будущей жизнью. С Игорёшкой.
Машина не снижала скорости, он вёл уверенно, хотя все время поглядывал в зеркало.
– Ты не знаешь, чего мне стоил этот мираж, – сказала она. – С тебя-то как с гуся вода. В Кзыл-Орде подвези меня, пожалуйста, к вокзалу.
Он стукнул кулаком по безвинному рулю.
***
За стеклянной перегородкой кассы пожилая казашка удивилась:
– Что вы, девушка, откуда сейчас билеты. Сезон!
– Мне только один, в любом вагоне, на любой полке.
– Всем один, всем в любом вагоне, – отвечала кассирша.
– Но мне обязательно надо уехать сегодня.
– Надо – уедете, девушка, все уезжают. Волноваться не надо. К поезду подойдёте, любой проводник вас посодит. За благодарность.
– Точно?
– Все уезжают, никто ещё не остался.
– Когда ближайший поезд на Москву?
Кассирша посмотрела на часы.
– Через час десять. Пассажирский будет. А вы подождите скорый лучше. Будет через три пятьдесят, зато в Москву придёт раньше на двадцать часов.
– Большое спасибо, милая!
Кассирша кивнула – не беспокойся, мол.
***
Жаркий зал ожидания заставлен диванами из гнутой фанеры, на которых в разных углах храпели три разутых мужика. Отъезжающих не видно.
Ирина вышла на площадь, с пыльным цветником посередине. Георгий Николаевич стоял в тени щита, шелушащегося объявлениями. Она подошла.
– Ты можешь ехать дальше, Гоша. Билетов в кассе нет, но уезжают все.
– Когда поезд?
– Скорый через четыре часа, пассажирский через час. Но скорый приезжает в Москву почти на сутки раньше.
– Поедешь на скором?
– Ещё не решила. Пока хочу уехать поскорей. Да и ты отправляйся, Гоша, вовсе ни к чему терять время.
– Уж позволь я сам определюсь, что и зачем терять, – зло сказал Георгий Николаевич. – Есть хочешь?
Есть не хотелось, но не хотелось и злить его ещё больше.
***
Вокзальный ресторан тоже был жаркий, в шесть окон за пыльными шторами. Над столиками реяли мухи. Посетители были одни мужчины. Все толстые, смуглые, бритоголовые, все во френчах, а кое-кто и в сапогах. Пили водку мрачно, с отвращением копались в куриных косточках.
Официант принёс меню, побеспокоил мух салфеткой. На первое значился бульон куриный, на второе кура отварная.
– На третье – компот из пера, – сказал саркастически Георгий Николаевич. Официант отозвался серьёзно.
– Компота нет, извиняюсь. Есть водка.
– Слава те господи, – сказал Георгий Николаевич, — а то бы жажду нечем утолить. Несите два первых и два вторых. Третьего сто пятьдесят.
– Реализуем бутылками, – сказал официант.
– Что?!
— Могу графинчик сделать, триста грамм, — дождавшись кивка, официант издал почтительное шипение и потрусил за курами. До пенсии два года, поэтому иногородним он на всякий случай потрафлял.
– Мог бы обойтись без водки, – сказала Ирина. – Тебе ехать и ехать.
– Вот уж не твоя теперь забота, – буркнул Георгий Николаевич. Она промолчала.
На пятнистой скатерти стояли рюмки, матовые от грязи. Георгий Николаевич повертел свою и начал протирать её бумажной салфеткой. Ирина принялась за ложки и обоюдотупые ножи. Шурша салфетками и позвякивая, они старались не смотреть друг на друга. Так, значит, складывается последнее застолье – кура вокзальная, город Кзыл-Орда, если кто о таком слышал.
Официант принёс две тарелки в руках, морщась, когда бульон подступал к пальцам. Но был он опытен, бульон горяч, поэтому пальцы оставались сухими – Георгий Николаевич проследил за этим.
Муж строго смотрел на официанта, Ирина смотрела на мужа, и не могла заставить себя увидеть чужого человека. Трёхсуточная щетина состарила его, в ней полно, оказывается, седины, особенно на подбородке. Он шумно стягивал с ложки бульон. Чужой бы раздражал, а этот – соскучился же на сухомятке, пусть ест, как хочет, лишь бы ел. Под глазами набрякли мешки, а она думала – вымотался за дорогу, поспать бы ему сейчас. Игорёшка с каждым годом всё больше похож на него, а поначалу был на меня больше…
– Ешь бульон, чего ждёшь, – выговорил он, жуя кислый хлеб. – Остынет эта гадость, вовсе в рот не возьмёшь.
Он и дома ненавидел курятину, не говоря о бульоне.
Официант поставил на стол графинчик, в медалях крупных отпечатков пальцев. Георгий Николаевич наполнил рюмки.
– Составь, пожалуйста, компанию. Если не хочешь, чтоб я один одолел.
Ирина подняла свою рюмку. Тёплая водка дрожала белой линзочкой, в которой отражался перевёрнутый мужнин нос.
– Чтоб поезда не опаздывали! – провозгласил Георгий Николаевич.
– Не паясничай. Хочешь выпить – пей без глупостей.
– Нет, я серьёзно. Сколько до Москвы пилит скорый?
– Двое суток.
– Времени будет достаточно, чтобы все как следует обдумать, взвесить, и решить, куда пойдёшь после приезда. Можешь в суд, с заявлением на развод. Можешь в прокуратуру.
Он выпил рюмку, передёрнулся, занюхал хлебом и продолжал:
– Только не в районную и не в городскую, не тот калибр. Прокуратура Союза на Пушкинской, тебе туда.
– Я в суд не собираюсь.
– А в прокуратуру придётся. По здравом размышлении. Главное теперь, чтобы поезд не опоздал, а то передумаешь насчёт Москвы. За расписание!
И налил себе снова.
– С нами что-нибудь ещё случилось? – спросила Ирина.
– Если ты не хочешь рассказывать, что случилось в песках, придётся мне, – бодро сказал Георгий Николаевич. –С плохой новости начнём, или с хорошей?
– С нами может быть что-то хорошее?
– Конечно! Твой симпатичный азиат, который нас великодушно отпустил, жив и наверняка здоров. Разве это плохо?
Он снова опрокинул рюмку. На этот раз неудачно, не в то горло, что называется. И пока давился, прокашливался под сочувственными взорами официанта и половины зала, упустил момент. Не увидел лица Ирины при этом известии, как хотел.
– Я понимаю, ты очень зол на человека, – сказала она бесцветным голосом, – но есть вещи, которыми шутить нехорошо, Гоша. Его уже похоронили, наверное. Мусульмане хоронят быстро.
– Другого будут хоронить, – сипло выговорил продышавшийся Георгий Николаевич. – Это моя плохая новость.
Прибыла отварная кура, бледно-серая, чуть тёплая, с кучкой рисовой каши и долькой солёного огурца, изображающими гарнир. С соседнего столика официант переставил к ним фаянсовые бочоночки с голубыми словами «соль» и «перец», из которых не вытряхивалось ни то, ни другое. Ирина выцедила рюмку, отдающую сивухой, так вдумчиво, словно там находился ценный ликёр.
– Ты хочешь сказать, что не его убили? Что это он убил другого?
Георгий Николаевич отпиливал клочья от престарелой куры, совал их в рот, забрасывал кашей, с омерзением жевал эту смесь. На огурец мужества не оставалось.
– Вариантов не так много, – промычал он, наконец. – Или он, или я.
– Ты бредишь.
Георгий Николаевич пожал плечами, продолжая жевать.
– Хочешь сказать, – продолжала она, – что я должна написать на него заявление?
– Заявление – да. На кого – твоё решение. Конечно, если внезапные и высокие чувства, – выговорил он сквозь кашу, – тогда пиши на меня. Не возражаю. На кого-то ты должна заявить, как честная советская женщина.
– Перестань паясничать, – сказала она. – мне не до шуток сейчас.
– Мне тоже, честное пионерское, – сказал он, выливая в свою рюмку остаток из графинчика. – То есть, ты даже не можешь себе представить, насколько я сейчас серьёзен.
– Понимаю, – сказала Ирина решительно. – Вот что, дорогой, давай-ка закроем тему. Иначе этому конца не будет. Я никогда тебе не изменяла. Ни с кем. Ни разу. Веришь или нет – твоя проблема.
– Зачем же с этим конём удалялась?
– Ну конечно, зачем же ещё! Кстати, он не конь. Он… как это называется… мерин.
– Ты-то как это знаешь? – вскинул вилку в руке Георгий Николаевич, и снова стал страшен, как во вчерашней гонке.
– Потому, что он действительно хотел меня, Гоша. Но не смог.
– А если б смог? Ты бы позволила?
– Чтоб ты в живых остался? Не спрашивай лучше.
Вилка опустилась. Даже потыкалась в курицу. Не глядя на жену, поднёс Георгий Николаевич очередную рюмку ко рту, но снова поставил.
– Поэтому бежишь от меня в Москву?
– Не уверена, что поэтому. Знаю только, что дальше вместе не сможем. Знаю тебя очень хорошо. Ты все равно мне полностью не поверишь. Никогда.
– Ошибаешься, Ирина Михайловна. Ты совершенно меня не знаешь. Я сам-то себя не знал до вчерашнего.
Он почему-то глупо подмигнул, и опрокинул рюмку в горло, и тут же попытался налить ещё из пустого графинчика, ибо мухи, проклятые мухи метались и ныли перед самым лицом…
***
На площади налетели на них цыганки всех возрастов, все растрёпанные, в линялых многих юбках, и у каждой на руках, невзирая на возраст, молча мотался тёмный, как из глины слепленный младенец.
– Счастье нагадаем! – Они хватали Петруниных за руки и забегали вперёд, не давая шагу ступить, – Дай двадцать копеек, молодая красивая, двадцать копеек давай, мужчина, ребёнка накормить! За счастье – три рубля!
К ним направлялся от вокзала милиционер, и побледневший вдруг Георгий Николаевич вырвал из кармана горсть мелочи и смятых рублёвок, и какое-то время цыганки с гамом клубились вокруг него, а он, с белым лицом замерзающего, совал в кофейные ладошки двугривенные, пятаки, бумажки – не разбирая достоинства. И ровно в тот миг, когда оскудела его рука, свистнул потерявший терпение милиционер в латунный свисток, и разом сгинули сальные косы, лохмотья, младенцы…
– Что вы сказали? – спросил Георгий Николаевич.
Милиционер, однако же, напыщенно молчал. Георгий Николаевич пожал плечами и нетвёрдо приблизился к помятой «шестёрочке», измученной и жалкой настолько, что впору уже её пристрелить, и отпер дверь, и даже открыл, понимая при этом, что сесть за руль ему не суждено. Из-за плеча милиционер молвил, наконец:
– Документы пажалуста.
– А в чем дело, товарищ майор? – Ирина не разбиралась в чинах. Милиционер уязвлённо ответил на это:
– Младший лейтенант пока. Ваши гражданка тоже пажалуста документы.
Георгий Николаевич протянул ему паспорта. Милиционер официально нахмурился, перелистал листочки:
– Прописка в порядка. Это хорошо. Вы в ресторане алкогол употребляли, тепер садитес за рул транспортное средство. Это нехорошо.
– Нехорошо, – повторил Георгий Николаевич, уже не белый, а чрезмерно розовый и продолжающий пунцоветь.
– Куда едем? – строго смотрел на него милиционер.
Заплетающимся языком Георгий Николаевич ответил. Милиционер построжал ещё более.
– Будете здес ночеват, товарищи москвичи. Вон гостиница. Вот паспорта. А подават сиганам не надо пажалуста. Это нехорошо.
– Нехорошо, – эхом повторил Георгий Николаевич. – Зайка, что-то мне нехорошо. Экстрасистолы…
И опустился на асфальт прежде, чем милиционер с Ириной успели подхватить его. Повалился набок и, с ещё открытыми, но вбок уже глядящими глазами, сказал:
– Только я его не закапывал, Ирушка…
– Не надо в жара алкогол, – сказал милиционер, опускаясь с ним рядом на корточки. – Тем более московский прописка. Зелёный чай пейте.
– Гоша, родной!! – Ирина, уже на коленях, обхватила мужа за плечи, приподнимала ему затылок. – Открой сейчас же глаза!!!
***
И он послушно открыл. Через сутки, правда, в кзыл-ординской реанимации, но открыл же, послушный муж. И увидел Ирину в белом халате, затем койку, штативы, трубки какие-то…
– Мы где? – выговорил он чужими губами. – Разбились? Ничего не помню.
– Помнить нечего, – сказала она, сжимая его руку. – Не было ничего плохого, милый. Ты просто устал.