все главы
Любимов проработал в Минске с понедельника по пятницу, но города не видел. В командировке так всегда – всю неделю в делах, а через месяц и не вспомнишь, на что ушел ещё один ломоть жизни.
Выйдя из проходной впервые среди дня, Любимов вынул из портфеля туристическую схему города и осмотрелся. С гостиницей он рассчитался утром, билет на послезавтрашний самолет лежал за корочкой паспорта, он был безоговорочно, абсолютно свободен, как бывает свободен лишь командированный инженер во вторую половину пятницы.
А Минск, впервые увиденный днём, оказался похож на Новосибирск, в котором Любимов прожил всю жизнь, и это оказалось приятно. Белорусу по отцу, ему этот город был не просто любопытен, как другие города. В этих улицах, надписях, в воздухе, в блёклом свете дня ощущалось что-то такое, что словно с рождения сидело в его существе, и не впервые виделось, а узнавалось после разлуки. Шагая в поисках автовокзала, заглядывая в магазины за гостинцами для незнакомого дядиного семейства, выстаивая очередь за билетом на автобус в Березичи, где никто его не ждет, он всё отчетливее чувствовал себя частью этого мира, который ждал его – и вот дождался.
***
На Привокзальной площади Любимов сел в могилёвский экспресс, следующий с остановкой в Березичах.
Высоко на одном из двух зеркально отражающих друг друга тяжеловесных зданий в сталинской лепнине, замыкающих площадь, куранты показывали три минуты до отправления. Ровно на том же месте другого здания круглился герб СССР, и в этой идеологически выдержанной симметрии легкомысленно подмигивало неоном посередине слово «Ресторан».
Минск нравился Любимову. И эти пышные здания нравились, их простодушная аллегория двух встык развёрнутых знамен, и вывеска ресторана по имени «Ресторан» понравилась – не может и не должен город жить одной лишь памятью о погибших.
***
В шестнадцать ноль-ноль «Икарус» рыкнул дизелем, вывернул с автовокзала и покатил по серым, глубоким, тронутым позолотою солнца улицам центра. Любимов смотрел в окно на парки в излучинах темно-синей Свислочи, на площадь с костёлом, словно вылитым из шоколада, на новые здания, экономно кубические и голые, и видел мирный, светлый, вполне здоровый город. Но на одной из улиц пошли по сторонам обрубленные остовы деревьев – страшные, словно обугленные, с желтыми кругами на культяпках сучьев, – и только оттого, что это был Минск, они как будто шёпотом напоминали о пожарищах и смерти, о прошлых и будущих бомбежках, о нескончаемой войне, вечно где-нибудь пожинающей урожай – и никак не связывались с плановой санацией зеленых насаждений. Впрочем, жуткие эти обрубки скоро кончились, сменившись белыми бетонными прямоугольниками микрорайонов.
На окраине автобус долго переваливался по каким-то песчаным объездам. Сквозь намёк своего отражения в стекле Любимов видел тёмные избы с обомшелыми крышами, бурые стожки в оградах и огородное кривополосье, и над этими реденькими, уходящими в землю хозяйствами тоже уже нависали многоэтажки, и небритый старик в фуфайке вилами разбрасывал по грядам пласты навоза под самыми боками металлических гаражей.
Автобус выбрался, наконец, на Могилёвское шоссе, и здесь проревелся всласть, разогнался до скорости, действительно приличной экспрессу, и на ней перелетел речонку в припудренных зеленью берегах, и внезапно с обеих сторон дороги поднялся и помчался мимо рослый спелый бор. Непроницаемо-тёмный поверху, лишенный всякого подлеска и выстланный хвоей, бор далеко просматривался в мелькании медно-коричневых стволов. Изредка сосны оттеснялись от дороги сельцом или придорожным магазином, но снова подскакивали и частили мимо, и в чисто выметенной боровой глубине проплывали порой, поворачиваясь гранями, пирамидки со звёздами на вершинах.
На втором часу пути автобус остановился – впереди ремонтировали дорогу. По левой полосе шли одна за другой встречные машины. Рокотал под полом дизель, в форточку тянуло выхлопным угаром и чесночным духом свежего асфальта. За окном, на поляне, невесть для чего была огорожена толстая берёза, и в этой ограде тоже стояла пирамидка со звездой, накренённая могучим комлем. Зачем понадобилось хоронить кого-то в корнях этой громады, когда кругом столько места? Впрочем, догадался Любимов, это не могила появилась у берёзы, а наоборот. Просто это было давно.
***
По фронтону облупленной автостанции было выложено гипсовое слово БЕРЕЗИЧИ. Из буквы Р торчало воробьиное гнездо, хозяева которого чирикали на второй букве Е, изменяя собой транскрипцию. Высадив его, «Икарус» развернулся на тесной площади и покатил далее, в Могилёв.
Через площадь спешил, накренясь, к магазину мужик в яхтсменской шапочке и кирзачах. Любимов окликнул его, яхтсмен тут же переложил руль и приблизился. Больно тиснув руку ороговелой ладонью, он принялся подробно объяснять, как пройти на Советскую улицу. Спачатку всё прама и прама по той вон вулице – бачыце? – до будовли, там нову контору сельгасптэхники будуют, а там павярнуць направа и исци до пошты, где гадзинник под дахом висиць, там нада налева и зноу исци прама до самой до лазни, ну, до бани, на дым. За лазней, значыц, будзет Савецкая, а на ней по праву руку ошалёванный дом – он и есть семнаццаты нумар.
– Бейлин мне нужен, Матвей Борисович, – добавил на всякий случай Любимов.
– А я за кого гавару? То я Мотьку не знаю? Гэ!
В песчаных и похожих одна на другую вулицах Любимов скоро сбился с курса и дважды останавливался у колодцев, чтобы справиться, как пройти на Советскую семнадцать. Цепь с хрустом накладывалась на ворот, в глубине гулко всплёскивало, словоохотливые хозяйки тоже заканчивали ошелёванным домом, – и всплывало осыпанное каплями ведро, дрожащее от холода и долгого подъема, и хотелось глотнуть этой звонкой воды прямо из ведра…
***
Наконец, Любимов увидел кирпичную баню, дымящую низко и страшно, как броненосец. Повернув за неё, вступил на Советскую и прошёл её из конца в конец, пытаясь догадаться, что такое ошелёванный дом. Все дома были разные – крытые жестью, шифером и черепицей, оштукатуренные, обшитые тесом, а некоторые оставались откровенно бревенчатыми, и ни один не имел на себе номера. На улице не было ни души.
Сгущались сумерки, шел парок изо рта. Апрель, однако… Повернув обратно к бане, Любимов все же остановился у самого шумного на этой улице, во все пять окон по фасаду освещённого дома. Здесь явно было у кого спросить.
Калитка стояла приоткрытой, но всё же он нажал кнопку звонка. В доме вмиг установилась изумлённая тишина. Видно, звонком здесь пользовались нечасто.
С веранды выступила на крыльцо фигура – грузная, почти кубическая в сумерках.
– Кого надо?
– Простите, не скажете, где тут Бейлины живут? Ошелёванный дом.
– Кхгмм… – прорычала фигура. Ступеньки под ней запищали. Любимов переложил в другую руку командировочный портфель и авоську с гостинцами. Хозяин приблизился, увесистыми кулаками взялся за штакетины калитки.
– На что вам Бейлины?
– По родственному делу, – сказал Любимов.
Человек по ту сторону калитки был коренаст, круглая голова без шеи плотно лежала в массивных плечах. Лысина играет бликами от окон и челюсть ещё ходит, из-за стола поднялся. Не зная почему, Любимов добавил:
– Я Сонин сын.
Хозяин смотрел на него снизу вверх, продолжал размеренно жевать, и от этого ещё несомненнее в широконосом его, тугощёком лице проступало сходство с нежными чертами матери.
– Здравствуйте, дядя Матвей, – сказал Любимов.
– Хорошее дело, – пробормотал хозяин. – Заходи, Сонин сын, раз приехал.
И обеими руками отвел перед ним калитку.