все главы
Наконец, Любимов откинулся на спинку, перевёл дух.
– Как же вкусно всё у вас, тетя Хана. Первый раз за командировку наелся.
Хозяйка вскочила, утирая губы фартуком.
– Ой, с чего вы тут наелись, это ж только закусочки! Дайте сюда талерочку вашу, налью бульон с колдунами, вы разве пробовали таких колдунов? Да дайте же сюда талерку, что вы держитесь за неё!
И щедрым уполовником нагрузила в талерку бульона, в котором переваливались с боку на бок здоровенные колдуны, каждый в три добрых вареника.
Дядя Матвей ухмылялся:
– Это называется ужин на скорую руку. Представляешь, что она вытворяет на праздники? Оставайся, а? На майские. Нет, ты сразу головой-то не мотай, ты сперва подумай. А пока ещё по румочке – и приступим с тобой знакомиться. Ты ведь понятия не имеешь, кто твой дядька есть такой, а?
Любимов промычал с полным ртом:
– Бейлин Матвей, Советская семнадцать, ошелёванный дом.
– Допустим. А дальше что знаешь?
Хозяйка выпалила, чтобы никто не опередил:
– Мотя у нас депутат! Районного совета!
– Ого, – сказал Любимов искренне. Депутаты встречались в его родне не очень часто. Собственно, дядя был первым.
– А что вы хотели! – торжествовала хозяйка. – Он же тэхникум закончил! А на базе, знаете, какой авторитет?
– Хана, уймись себе… – скромно отмахивался дядя Матвей.
– На базе? – спросил Любимов. – Вы по снабжению?
– На автобазе он, – сказала хозяйка. – Когда он тэхникум закончил, его поставили завгаром, а нам поставили телефон.
– А ещё он наш папа!– пискнула младшенькая девуля, с самыми рыжими и пружинными косицами.
– Тоже непростая должность, – сказал дядя Матвей. – Восемь душ под командой – бригада! Хане дай бог здоровья на долгие годы, такую семейку тащить.
Хозяйка покраснела и словно бы склюнула что-то со стола.
– Эстер, старшая, ты её уже знаешь, – продолжал хозяин.
Нежно улыбалась Любимову тихая дурочка, сияла никому не нужной красотой, и он опять не выдержал, отвёл глаза. Дядя же повёл толстым перстом по младшим, широкозубо ухмылявшимся один за другим, словно перст включал в них потайную кнопку.
– Ефим, Михаил, Борис. А это – Рая, Бэла, Любовь. Что, у Сони побольше была семья?
– Поменьше гораздо, – сказал Любимов. – Мы вдвоём с мамой жили.
– Замуж почему не вышла?
– Не захотела, – отвечал Любимов, держа себя в руках.
– Понятно. А работала кем?
– Главным бухгалтером. На очень большом заводе.
– Что, тоже тэхникум закончила? – со знанием дела спросила тетя Хана.
– Нет, институт. Экономический. Правда, депутатом не стала.
– Не выбрали, значит, – сказал дядя Матвей. – А сам ты кто у нас? Докладывай родне.
Дети замерли с набитыми ртами. Любимов сказал:
– Валерий.
– А по батюшке как будете? – спросила хозяйка.
– Ещё чего, – усмехнулся Любимов, – Зовите Валерой, Валериком, как хотите.
Хозяйка смутилась.
– Да я не к тому… Просто гляжу, вы личиком наш не удалися, не Бейлинов.
– А рост? – проворчал хозяин. – Хоть флаги на нём вывешивай. Весь в папашу.
– Он ведь, Мотенька, ни при чем, – укоризненно сказала хозяйка. – Мы с тобой тоже не выбирали, от кого родиться.
Ее сочувствие забавляло Любимова. Надо же до сих пор так не любить его отца. И он поддразнил родню:
– Мама тоже говорила всегда – я на отца похож, как две капли воды.
***
Любимов всю жизнь гордился этим сходством.
Он и в самом деле повторил отца сухопаростью, высоким ростом, светлыми прямыми распадающимися на две стороны волосами, костистыми скулами, раздвоенной в подбородке широкой челюстью, глубоко и шире обычного посаженными глазами. А главное, говаривала мама иногда, в раздражении, характером вышел копия – самолюбивый, при этом с переразвитым чувством долга. Ох, сынок, хлебнёшь ты в нашем отечестве, с папиным-то букетом…
По маминым рассказам знал Любимов и то, за что не жаловала отца её родня. Причин было даже две.
Первая состояла в том, что ещё в довоенные годы его отца терпеть не мог мамин дедушка, щупленький и грозный патриарх ветвистого семейства Бейлиных. Проценты от той нелюбви должны были храниться уцелевшей ветвью как память о деде, да и не о деде одном.
Причина та из двух не главная была, и упоминания заслуживала лишь потому, что интересно само по себе, за что неистовый дед Лейб так невзлюбил парня, в которого влюбилась его ненаглядная внучка. Уж не за то, конечно, что Сашка Любимов был сыном священника церкви Покрова Богоматери, возвышавшейся из яблоневых садов над Друтью. Сам не без примеси хохлацкой крови, дед не очень заботился чистотой еврейской породы, а с Сашкиным отцом и вовсе был в приятелях; встретясь на улице, они подолгу тыкали друг в друга бородами, обсуждая всё на свете, кроме божественного промысла и действий властей.
Но сколь высоко ценил дедушка Лейб отца Симеона, сохранившего от разорения свой храм, столь же низок и омерзителен был в его глазах Симеонов отпрыск. Ибо однажды не побрезговал дед, пошел на представление, устроенное комсомольцами-синеблузниками в целях всемирного искоренения религии. И своими глазами видел дед Лейб, как Сашка представлял там придурковатого и злобного попа, цепного кобеля царской власти, и молодёжь в восхищении била в ладоши, до того был похож на отца Симеона этот гад и буржуйский прихвостень.
Но отец-то Симеон не был гадом, поэтому дед Лейб не дождался конца богохульственного зрелища, хотя за опрокинутый стул и пинок в дверь мог получить по тому времени восемь лет.
На улице же, бурый от ярости, он плевался и отмахивался посохом от любимой внучки, пытавшейся объяснить ему разницу между искусством и реальностью. Не за христианскую религию переживал он. Христианство, полагал он, пережило Пилата и целый Рим, переживет и синеблузых щенков с их балаганами. «Пускай бы Бога одного топтал твой дурак, Бог привык, ему ничего не сделается. Но он отца родного топчет!»