все главы
Все сидели по лавочкам, подтягивая их руками, словно этим помогали грохочущей машине подняться на амортизаторах. В какие-то секунды она действительно зависала на цыпочках, но снова плюхалась в траву. В иллюминатор я видел, как лопасти сверкающей воронкой выгибались кверху — но даже и на сверхусилии машина не могла взлететь.
В конце концов двигатель убавил обороты, и тут же за бочку, где я сидел, пробрался капитан Великанов и уселся рядом. Меня он не узнал, если вообще заметил.
– Прибегаем к крайним мерам! – крикнул сверху командир экипажа. – Держись зубами, медицина!
Вертолёт тронулся с места и покатил в угол площадки, где сходились две промоины. Жужжа хвостовым винтом, он развернулся, постоял, как бы собираясь с духом, и побежал по корявому полю.
Такого мы ещё не знали. Носилки с Машечкиным заплясали на дюралевом полу и косо поползли в фонарь, где метались, хлеща по стёклам травою, осатаневшие кочки. Я кое-как протиснулся между бочкой и бортмехаником, прижал носилки к прыгающему полу, с другого конца их держали Татьяна с Галиной Николаевной. Зайков распластался поперёк Шинкаренки, тот сам цеплялся за растяжку бочки. Машина ухала, сотрясалась на кочках, подлетала и, промчавшись немного по воздуху, снова бухалась на землю. Сквозь носовой фонарь я видел, как мчался на нас заросшей серыми кустами овраг, над которым мы должны были взлететь – либо в него покатиться, и тогда работа появится куда большему числу лётчиков и медиков. Но мы не взлетели, и в овраг не покатились, а со страшным гулом тормозов остановились. Фонарь висел над оврагом.
***
Машина опять развернулась, но двигатель на этот раз умолк.
– Могу попробовать ещё раз, – сказал командир экипажа.
– Ни в коем случае, – возразил Зайков, поднимаясь и отряхивая колени. – Оба не выдержат ещё раз.
– Тогда высаживайте одного кого-нибудь, товарищ подполковник. Без разбега поднимемся. Одного бы человечка!
Теперь здесь старшим по званию был Зайков. И он сказал:
– Где вы, товарищ капитан?
– Не выйду, – отозвался из-за бочки капитан Великанов. – Я должен срочно в штаб округа.
– Доберётесь на машине.
– Исключено. Пусть остаётся лейтенант, не возражаю. Лейтенант Белоконь, приказываю вам остаться!
Но Гена только крепче вцепился в лавочку. Он был под покровительством медицины и не спешил исполнять. Зайков сказал:
– Из двоих на машине поедет тот, кто не нуждается во врачебной помощи. Я отменяю ваш приказ, товарищ капитан.
Гена перевёл дух, глядя на меня овечьими глазами. Я подмигнул, но он тоже не узнавал меня. Капитан подал голос:
– Пускай выходит мой солдат.
Зайков разозлился:
– Шутить изволите, капитан? Они оба в операции нуждаются!
– Зато не нуждается третий солдат. Который тут у вас почему-то в штатском.
Зайков свирепо глянул на меня. Наверное, я не должен был себя обнаруживать. Я пожал плечами и поднялся с пола.
– Сядь на место, Сергей, и держи носилки, – приказал Зайков. – Он мне нужен, капитан. Чтобы ваших же солдат довезти живыми.
– А я вот спрошу в штабе округа, – отвечала бочка, – почему у вас больные прикомандировываются месяцами, да ещё летают по всему округу, да в штатском…
– Приказываю выйти, товарищ капитан! – рявкнул Зайков.
– А если не выйду? Жалуйтесь куда хотите, у меня своё начальство в штабе округа…
– Тогда я вас дисциплинарно вынесу! – пообещал Зайков и полез, свирепо пыхтя, за бочку. Без промедления с другой её стороны выскользнул капитан Великанов. Вздёрнув подбородок, он протиснулся к дверному проёму и спешно спустился по лесенке, стараясь не уронить фуражку и достоинство. Обернувшись, сказал в проём:
– Клистир. Ты за это поплатишься.
Бортмеханик радостно втянул лесенку и задраил дверь.
***
На этот раз вертолёт поднялся без разбега, хотя и тяжело. С натугой и грохотом мы удалялись от темнеющей земли, и всё торопливее сбегала за лезвие горизонта долька солнца, а скоро канула и она.
Татьяна подвешивала на бинтах к шпангоуту бутыль с раствором, которую медики называют почему-то ампулой. Галина Николаевна с Зайковым трудились над Машечкиным, распухшее лицо которого синело на глазах даже в желтоватом свете плафона.
– Кислород! – крикнула Галина Николаевна. Расслышать было невозможно, но я её понял.
В сумке с требухой отыскал подходящую резиновую трубку, приладил на её конце усики из двух трубочек потоньше, обмотал стык изолентой. Затем я быстро (здесь вообще все делалось с удивительной быстротой, невозможной в обычных условиях) привернул к кислородному баллону редуктор, нужный для понижения сотен закачанных в баллон атмосфер до одной, которой можно дышать. На штуцер редуктора натянул другой конец трубки с усиками. Бортмеханик с застывшим лицом наблюдал за моими манипуляциями.
Когда я отвернул наконец вентиль, и кислород пошёл, бортмеханик сморщился, как печёное яблочко, и закрыл глаза. Я вставил усики в почти закрывшиеся коркой крови ноздри Машечкина, и сразу он задышал спокойнее и глубже. Влажным тампоном Татьяна обтирала пятна свернувшейся крови и грязи на его лице, на мальчишеской безволосой груди, и все яснее проступали следы работы страшной мельницы, в которую превратился кузов полетевшего с откоса кунга. Жутко темнел на лице распухший сломанный нос, громадная сизая челюсть была неестественно сдвинута вбок, на шее и груди лиловели пятна содранной кожи. Пальцы Машечкина со сбитыми суставами по-прежнему вцеплялись во все, к чему прикасались, но тут же и отпускали, словно оказывалось не тем, что искали. Я смотрел на него, начиная понимать, что все это могло произойти со мною. Но даже совершая над собой усилие, не мог представить себя таким же изуродованным и беспомощным, абсолютно зависимым от других людей.
Я не предполагал, оказывается, столько нужно непрерывного труда, чтобы удерживать в человеке уходящую жизнь. Работали без передышки все, и постоянно казалось, что делаем мало. Галина Николаевна сидела на дрожащем полу, у изголовья носилок, а коленопреклонённая Татьяна стояла с другой стороны, и возле неё ездил по полу от вибрации чемоданчик с лекарствами. Галина Николаевна тыкала пальцем в одну из его ячеек, Татьяна выхватывала ампулу и делала укол.
Глядя, как она это делает, я морщился, должно быть, не хуже бортмеханика. Для каждого укола Татьяне приходилось вытягивать руку Машечкина вдоль носилок и усаживаться на неё, он же с силой невменяемого сгребал в кулак кожу на её бедре. Татьяна только губу закусывала.
Зайков работал с Шинкаренко, которому от грохота ли, от тряски, или от того и другого вместе делалось все хуже. Над ним тоже болталась ампула капельницы. Зайков сам колол его лекарствами из своего чемоданчика. Настал момент, и он поманил меня – «сюда кислород, Серёжа!». С этого момента я со своим баллоном метался между носилок и очень скоро взмок, потому что тяжёлый, елозящий по полу баллон приходилось зажимать в коленях, одной рукой при этом регулируя подачу кислорода, другой удерживая усики в ноздрях нуждающегося, который пользы своей не сознавал и из последних рефлексов вертел головой, пытаясь избавиться от щекотки в носу.
***
Ход времени нарушился и замер. Мы вылетели год назад, если не вечность, а мир замкнулся в грохочущем металлическом пузырьке. Освещённые полной луной, мы висели над необитаемой пустотой и делали каждый свою работу, единственный смысл которой заключался в продолжении её до бесконечности. Все дрожало, искажалось, путалось, незнакомые тени все гуще ложились на лица.
Бортмеханик и Гена как будто не делали ничего, но и они не выключались из происходящего. С необъяснимым беспокойством бортмеханик не спускал глаз с трубки с усиками, в зависимости от её направления он снова жмурился, либо вздыхал с временным облегчением. Лейтенант же Гена глаз не спускал с Шинкаренки. Его не интересовало, как я оказался здесь, ему был важен только ефрейтор. Почему? Что-то было об этом в их бессвязном разговоре с капитаном Великановым, но я его даже вспомнить толком не мог, не то чтобы извлечь какой-то смысл. У Шинкаренки посинели руки, приходилось все дольше давать ему кислород, и Гена, глядя на него, мигал и перебирал губами, как будто молился. А Машечкин давно прекратил свои бессмысленные плавающие движения, лежал спокойный, смиренный и страшный, только впалый живот его толчками двигался вверх и вниз.
Где-то за полночь в иллюминаторах поплыли красные цепочки аэродромных огней. Вертолёт косо повалился в обозначившуюся пропасть, покачался над огнями и прочно встал на асфальт.
***
Дверь открылась. Нас ослепили автомобильные фары, оглушила тишина. Щурясь и жадно вдыхая, всеми порами впитывая эту прохладную тишину, мы выбрались из вертолёта, предоставив выносить носилки солдатам аэродромной службы.
– Устала, Галочка? – спросил Зайков, хотя рядом стояли мы с Татьяной.
– Ничего. Как твой?
– Сознание выключил, но сердце молодое. Переможется.
– А мой совсем тяжёлый.
– Думаешь, не довезём?
– Боюсь загадывать, Мишенька. Парень хороший, старательный, очень старается жить.
– Глядите, как постарался! – Татьяна без смущения задрала халат, до розовых трусиков оголив бедро. Все оно, смуглое, было в синяках.
– Танька, бес! – прикрикнула Галина Николаевна. – Не смущай солдатиков.
И в самом деле, приближавшийся к нам солдат споткнулся и едва не выронил фуражку, полную крупных краснощёких яблок.
– Угощайтесь, товарищи доктора…
Я тоже взял одно. Яблоко кололось на зубах и вскипало во рту душистой пузырчатой плотью. Такие яблоки могли бы расти на древе жизни. Возможно, это именно они и были.
– Чего тут с бутылками делать? – крикнул из вертолёта солдат.
– Танюш, помоги им с капельницами разобраться, – попросил Зайков, и Татьяна ушла, смачно хрустя яблоком.
Вместо неё подошёл бортмеханик, подёргал меня за рукав.
– Сынок, теперь скажи честно – чего у тебя из баллона сифонило?
– Кислород.
– И я так думал. – Бортмеханик тоже взял яблоко из фуражки, хрупнул по-лошадиному. – Значит, бог вас бережёт, ребята.
– С чего вы взяли? – спросил Зайков.
– Так масло же кругом в машине. Масло с кислородом – хуже динамита. У борта вообще полон бак его, масла, так ваш парнишка в самую пробку целил, паршивец…
Подошёл командир экипажа, тоже взял яблоко, другое передал второму пилоту.
– Как ваши, товарищ подполковник? Долетели?
– Пока живы. Трясло уж очень.
– Турбулентность, – объяснил командир и увёл разговор в сторону: – Пугнули же вы капитанишку, товарищ подполковник. Доктор-доктор, а приказывать умеете!
– Так ведь самые строевики знаешь кто? – встрял бортмеханик. – Музыканты! А за ними доктора!
Все засмеялись, но тут же прервали смех, потому что мимо пронесли носилки с Машечкиным. Татьяна несла рядом капельницу, прозрачною жилой соединённую с недвижным телом на носилках, и было так, словно в поднятых руках она несла его сердце, а не ампулу с физиологическим раствором, окрашенную алым отблеском аэродромных огней.
– Всем вам спасибо, ребята, – Зайков по очереди пожал вертолётчикам руки. – За бензин не обижайтесь.
– Ладно, доктор, наэкономим, – великодушно сказал бортмеханик. – Главное – люди в целости…
Пронесли в автобус ефрейтора Шинкаренко. Капельницу рядом с ним нёс лейтенант Белоконь, прихрамывающий, с сапогом под мышкой. Он наклонился и что-то говорил в забинтованный шар, а тот неодушевлённо раскачивался на подушке. За носилками погрузились в санитарный автобус и мы. Тронулись.
***
Перед нами ехала, включив сирену, синюю мигалку и множество фар, машина военной автоинспекции, а мы этой помпы не видели. Не до неё нам было, потому что работа в автобусе оказалась тяжелее, чем в вертолёте. Не было грохота, зато к тряске прибавились рывки и торможения, неизбежные на ночной дороге. Не понимаю, как ухитрялась Татьяна в качке и бликах проносящихся огней попадать иглою в вену. Бедняга Машечкин дышал все реже и беспорядочнее. Он давно обмяк и не шевелился, только живот ещё поднимался, но очень слабо, будто превозмогая огромную усталость. И однажды живот остановился совсем.
Галина Николаевна накрыла его лицо резиновой маской, Татьяна принялась сжимать соединённые с маской мехи, но воздух шипел напрасно, вырываясь из-под краёв маски, потому что распухшие ноздри закрылись совсем и губы были плотно сомкнуты. Машечкин устал стараться и не хотел больше дышать.
– Миша! – крикнула Галина Николаевна. – Миша, он уходит!
Мгновенно развернувшись, Зайков запустил свои толстые пальцы под щёки уходящего Машечкина и нажал осторожно и беспощадно, раскрывая ему рот, и рука его окрасилась кровью. Тогда Зайков припал губами к раскрывшейся кровоточащей дыре и выдохнул в неё с медленной и долгой силой, и я увидел, как раздувается грудная клетка Машечкина. То ли от этого, то ли оттого, что двинулась с места сломанная челюсть, но Машечкин дёрнулся и выгнулся, как от удара током, и всхлипнул кровью, и живот его начал вздыматься и опадать в мутных отсветах, мелькающих за окнами. Зайков вытер губы куском бинта и сказал:
– Кто ж его отпустит…
И повернулся к Шинкаренке, которого в этой жизни держал кислород, иссякающий в моем баллоне.
– У вас на подбородке кровь осталась, – сказал я. Он вытер подбородок прямо рукавом, взял вялое запястье Шинкаренки и спросил меня:
– Не пожалел ещё, что поехал?
– Я-то нет. Вам бы не пришлось жалеть, что меня взяли. Вы нашего капитана не знаете.
– Уже немного знаю. Не подарок. И этот, Аркашкин брат, тоже что-то мне не очень…
Гена ехал впереди, в сопровождающей машине, и не слышал этого. Ему сегодня без того досталось. Я сказал:
– За выручку спасибо, Михал Андреич, но капитана высаживать не стоило. Он может нагадить вам.
Зайков усмехнулся:
– С чего ты взял, Серёжа, что я тебя выручал? Я больных выручал. Кто бы без тебя с баллонами управлялся?
Он был прав, но мне все же стало обидно. Что ему стоило сказать – Серёга, ты мне друг, а капитанов мы всяких видели…
– Что там делает твоя рота? – спросил Зайков.
– Полигон у нас в тех местах, – ответил я и зачем-то добавил: – А я ведь с этими ребятами в одном расчёте.
– Вот как? – не слишком удивился он, впуская в вену Шинкаренке очередной шприц. – Бывают совпадения. Открой побольше кислород.
– До отказа. Кончается.
– Но в том, что именно ты помогаешь им сейчас, какая-то закономерность есть, согласись.
– Как и в том, что капитан нагадит именно вам, а не кому-нибудь другому.
– Это мы ещё посмотрим.
Уж чем и как его откачивал Зайков, но только Шинкаренко вернулся в сознание, и кислород ему больше не надобился. А что касается Машечкина, то ещё дважды Галина Николаевна бралась за его челюсть, и только благодаря этой крайней мере он не умер до госпиталя.
***
Не умер он и в операционной, где до самого утра на наркозе стояли Галина Николаевна с Татьяной – не потому, что больше некому, а потому, что Машечкин был «их» больной.
А мы с Зайковым до утра сидели в его кабинете, пили терпкий чай и разговаривали. Я знал, что не смогу уснуть, пока не увижу Татьяну, как и Зайков не сможет уехать домой, не повидав Галину Николаевну, своё дорогое несчастье.
– Кажется, закончили, – сказал Зайков, и мы вышли в коридор, наполненный топотом множества ног. Да, это привезли каталку с обработанным Машечкиным. От каталки к нам подошли те, кого мы ждали.
– Все нормально? – спросил Зайков. Галина Николаевна подставила ему щеку, и он, не смущаясь нас с Татьяной, чмокнул её.
– Кажется, кажется… – бормотала Галина Николаевна, стягивая халат, – в глазах песок, в ушах шумит, поехали домой скорее, на подушку…
– Таня, а ты? – спросил Зайков. – Поедем, подвезу до общежития.
– Я дежурю сегодня.
– А спать?
– Посплю у тёти Паны на диванчике. – Татьяна была совершенно такая же, как обычно – свежая, смуглая, насмешливая.
– Ах, молодость… – вздохнула Галина Николаевна. – Поедем, Михаил Андреевич.
Мы с Татьяной вышли проводить их. Происшедшее за неполные эти сутки связало нас четверых какой-то новой связью.
Глядя, как они усаживаются в «Волгу», я сказал Татьяне: – Они уже не очень и скрываются. Мишенька, Галочка… Целоваться начали на людях.
– Ну и что?
– Хорошо. Они мне нравятся, и они любят друг друга, значит, все хорошо. Все как надо.
– Иди-ка ты выспись, Сереженька, – сказала Татьяна. – Они уж двадцать лет целуются. У них дочка как я. От кого им, мужу и жене, скрываться?