все главы
Признаки перемен в жизни роты связи я обнаружил, не вполне ещё даже вернувшись в часть. От КПП, где меня не желал признавать своим пучеглазый от усердия новобранец, слышались удары кувалды и грохот рушащихся кирпичей – то перестраивали нашу аппаратную под размещение новой техники.
Никто не спросил меня в роте, где я пропадал столько времени. Никто вообще не интересовался тем, что было, разговоры велись о том, что будет. Новый командир роты, капитан Карасик, казался слишком юным для капитана – круглые железные очки и оттопыренные уши делали его похожим на второкурсника, но в вычислительной технике он был дока.
Никто в роте не вспоминал Великанова, словно он был коллективной галлюцинацией и развеялся. На расспросы, куда он делся, солдаты махали рукой в неопределённом направлении и переводили разговор на терминалы и файлы, с которыми я, как инженер, должен помочь разобраться. Пришлось садиться за специальную литературу. К чему, признаться, на возвращении к месту службы я не был готов.
Рота связи так переменилась, что я не был уверен, нашлось бы при Карасике достойное в ней место для старшины Александрóва. От армии жуковского устава рота ушла куда дальше, чем была при капитане Великанове. Теперь она напоминала учебное заведение по подготовке программистов, операторов, наладчиков электроники. Солдатам учиться этому оказалось интереснее, нежели слушать писк морзянки в наушниках. Каждый знал, что обретённая специальность послужит ему на гражданке, и тем основательнее, чем основательнее он послужит ей здесь.
Возможно потому, что служба стала интересной, почти рассосались наряды вне очереди – жаль было тратить на них время и силы. Возможно, по той же причине утратила ритуальный характер строевая подготовка, ей отводилось времени даже меньше, чем положено по программе. Зато усилены были занятия физ- и огневой подготовкой, каждую неделю теперь рота выезжала на стрельбы и кросс. Въедливый, настырный, образованный Карасик лепил из солдат каких-то новых людей. Которые начинали получать удовольствие от службы, но которых труднее было бы Александрóву подчинять своему уставу.
Вскоре после меня вернулся в роту и лейтенант Белоконь. Он не хромал, но тоже переменился по сравнению с доаварийным Геной. Исчезла привычка перебирать губами, лицо утратило овечье выражение.
По возвращении произошёл на ним офицерский суд чести. Илья Ильич счёл достаточной эту инстанцию. Рядовому и сержантскому составу делать там было нечего, но после Гена мне по-свойски рассказал, что председательствовал на суде Карасик. Офицеры обсудили его вину, учли обстоятельства и вынесли приговор – порицание и задержку в очередном производстве. Кто-то усомнился в действенности этой меры относительно двухгодичника Белоконя, у которого срок службы истекает через три месяца. Но Гена заявил, что подал рапорт с просьбой оставить его в армии на кадровый срок, так что мера сработает.
Вернулся ефрейтор Шинкаренко, у которого регенерация тканей шла с бешеной скоростью, как у тритона. В казарме он показывал желающим рубец меж рёбер, длинный, розовый и блестящий, и повествовал о впечатлениях в полторы минуты клинической смерти. Потустороннего характера впечатления не носили – вишни в садике у родителей окапывал, чистил сапоги сметаной, ел арбузы с чесноком. Впечатлений для такого отрезка времени было многовато, но слушателям нравилось, ржали и требовали ещё. Вправду было что-то забавное в том, что оступился Шинкаренко в смерть, как в лужу, теперь шагает как ни в чем ни бывало дальше, подлягивая мокрой ногой, в остальном совершенно прежний.
***
Лишь через месяц после возвращения я выслужил у Карасика первое увольнение. И немедленно отправился в госпиталь, сопровождаемый Шинкаренкой. Он и в последующих увольнениях составлял мне компанию. Не имея, будучи здоровыми, права входа на территорию, мы звонили из проходной, и скоро появлялись за оградой наши подруги в белых халатиках – Татьяна с Фаиной, которую мой спутник обожал до столбняка.
От Татьяны узнавал я госпитальные новости, которые не были мне безразличны. Жизнь здесь не собиралась останавливаться. Хирургическая склока между Силкиным и майором Белоконем разрешилась естественным образом – приступ холецистита скрутил высокого покровителя Силкина из штаба округа, и тот, отринув воспоминания молодости, на пути к операционному столу произвёл кадровые перемены. Приказ готовили одновременно с операционным полем, так что Аркаша произвёл разрез ординатором, а рану зашивал начальником хирургического отделения.
***
Сплошные хэппи-энды. Терпеть не могу хэппи-эндов в кино, сам им не верю, ибо из них выпирает должностная, она же партийная обязанность режиссёра внушить аудитории неизбежность победы добра над злом.
Но здесь было явно не то.
В незаметных внешнему миру исходах госпитальных неурядиц проявился мудрый промысел той самой силы, что из комочка аминокислот некогда вывела разум и продолжает его совершенствовать. Эта сила ошибается, оступается на пути. Зачем-то воспроизводит среди нас глупцов, насильников и убийц. Временами целые народы она обращает в скопища глупцов, насильников или убийц. Но с каждым следующим поколением наши знания умножаются, мы научаемся работать больше и лучше, мы глубже постигаем цену состраданию, любви и самой жизни.
Как бы ни были сегодня губительны наши ошибки, как бы ни были смертоносны наши заблуждения, мы превозмогаем их ради будущего. А будущее представляет собой всего лишь сумму исходов почти незаметных неурядиц в госпитале, дома, в прифронтовой полосе, на фабрике детских игрушек, в парламенте и колхозном правлении… И уж если будущее существует до сих пор, если есть кому прочесть эти строки, то лишь благодаря тому, что каждый день эта общая сумма исходов сводится со знаком плюс, а не минус.
***
Но не все слагаемые в сумме бывают положительными. Татьяна рассказала, во что обошлись Зайкову автоколебания моего прибора. Геро́нимус поднял вопрос на принципиальную высоту: испытывать на пациентах сомнительные технические средства недопустимо и, прямо скажем, преступно. Есть специальные организации, которым партией и правительством вменено в обязанность разрабатывать медицинскую технику и внедрять её в клиническую практику. А самоделки доктора Зайкова есть не более чем извращение сути социалистического прогресса. Так заострил вопрос Станислав Казимирович, и упёр вопрос, как рогатину, в прочный грунт лечебных инструкций, и направил лезвие под ребро поднявшемуся на дыбы Михал Андреичу.
И Зайков отступил, рассказала Татьяна. Зайков решил уйти в отставку по состоянию здоровья – что-то почки у него последнее время барахлили. И он, могучий, проходил теперь врачебную комиссию.
Я не поверил этому. Вздор. Чтобы Зайков — отступил? Это невозможно. Татьяна сердилась, а я не верил – выдумки, бред! Но в это время, когда мы препирались с нею, из госпитальных ворот выехала серая «Волга» и притормозила около нас. Зайков сказал из окна:
– Здорово, Сергей. Ну, ты что – бывать бываешь, а до отделения не доходишь?
– Не пускают, Михал Андреич. Теперь я посторонний.
– Да уж, брат… Ну, привет передавай своим ребятам!
И включил передачу. Но поздно– Татьяна уже вычислила, что до кино нам на трамвае с нею добираться час.
– Ой, Михал Андреич, вы же в город едете! Подвезёте нас?
– Беги, переодевайся.
Отъехав в сторону, на стоянку, он окликнул меня:
– Сергей, а ты иди сюда, поболтаем пока!
Татьяна переодевалась достаточно долго, чтобы я оказался в курсе хода работ над системой. Нет, работа действительно не прекратилась. В палате с Вовой (этот жук удержался на синекуре!) живёт теперь Коля, тоже инженер, очень изобретательный электронщик. Вошёл в задачу за неделю, и уже они с Адмиралом забрасывают друг друга гениальными идеями. Адмирал настолько увлёкся системой, что перестал читать на дежурствах морские романы. Почки? Пошаливают, да, на пятом десятке ничего удивительного. Но дело не в почках. В Геро́нимусе? Нет, конечно. Врач он, в общем, неплохой, активный общественник, но комиссоваться из-за него я не стану. Так в чем же дело? Дело в том, что через год в отделение поступят заводского изготовления мониторы для контроля состояния больных. Будут измерять все, что мы с тобой пытались сделать на коленке: и пульс, и дыхание, и давление, не понадобится даже в окно смотреть, есть телекамеры. Великолепная техника. Но это неинтересно. Это все придумано другими. Время одиночек и хитроумных любителей миновало, его не вернёшь, даже если ты в своём отделении царь, бог и воинский начальник. Но и мы с тобой работали не зря, Серёжа. Был смысл и у нашей системки – помочь Адмиралу, другим врачам, да и Станиславу Казимировичу тоже, подготовиться к приходу мониторов, когда придётся действовать существенно иначе, чем теперь. А мне – неинтересно мне, поэтому ухожу. Да не смотри такими глазами, я не отступаю. В отставку выйду – и в Киев поеду, к Амосову. Что, слыхал про такого? Приглашает. Реаниматоры там нужны, там большое дело разворачивается…
Примчалась запыхавшаяся Татьяна, в голубом плаще и с сумочкой. Сунула меня на заднее сиденье, сама уселась впереди и руку на спинку сиденья закинула.
– Поехали, шеф!
Зайков только головой помотал. Разворачиваясь, подмигнул мне:
– Хлебнёшь ты, брат…
– Вы мне парня не расхолаживайте! – заявила Татьяна. – И вообще, что вам, жалко? В кои-то веки пыль в глаза пущу!
– Кому?
– А всем, кто видит!
***
Тот разговор подвёл итог моим попыткам представить будущее.
Теперь я знал, что должен делать после армии. В ноябре конец моей службе, первым делом съезжу домой, проведаю маму. Потом – в Киев, к Зайкову. Пусть Амосову нужны реаниматоры, зато Зайкову нужен я, а не какой-нибудь Коля. Я лучше чувствую задачу. И пускай это будет опять реанимация, непрерывная боль вокруг, стоны и смерти тех, к кому успеваешь привязаться, – теперь я знал, что это и есть моя задача на всю жизнь.
Электроника, с которой я сейчас работал в роте связи, создавалась для войны, и сама была её средством. Цель войны – убить человека. А я не хочу убивать. Без меня достаточно любителей убивать. В помощи тяжёлому больному та же электроника обретает противоположный смысл и даже, я уверен, милосердную душу. Чем чёрт не шутит, думал я, поступлю ещё в Киеве в медицинский. Татьяна обозвала меня прожектёром, но разве это главное? Главное – она едет со мной, благо срок её контракта в госпитале истекает в том же ноябре.
Мне оставалось служить два месяца. Два из двенадцати, а позади словно десять лет осталось. Столько людей утвердились в моей судьбе в ту весну и лето, стольких я потерял.
В окружном военном госпитале я начал понимать, что жизнь – в том числе моя – не есть самозабвенный дар природы, которым распоряжаешься, как хочешь. Жизнь моя создана жизнями других людей, держится ими, а потому принадлежит, по совести говоря, больше им, чем мне. Сколько ни проживи, что ни наработай, а возвратишь только долю этого долга.
Вот как этим рассказом своим – возвращаю.
← предыдущая глава