Шаги Зайкова я услышал, когда он вышел из кабинета. По топоту, по носорожьему сопению мог догадаться, куда и зачем он направляется. Я натянул одеяло на голову. Я был один в палате, где уговаривал себя уснуть с половины шестого утра, когда мы вернулись из морга. Зато сейчас неудержимо потянуло в сон.
Кто-то вместе с Зайковым вошёл в палату. Люсин голос произнёс напористо: – Да не спит он, Михаил Андреевич. Придуряется.
Это Зайков знал без неё. Он сел на мою постель и без церемоний стянул одеяло.
– Сергей, что случилось?
Ох, как не хотелось открывать глаза…
– С кем?
– С прибором. Люся утверждает…
– А я кому угодно повторю, хоть прокурору! – перехватила инициативу Люся. –Чёртов его прибор показывал, что все в порядке. Дышит больной! Я чуть с ума не сошла, когда захожу в палату с уколами, а он…
– Как ты это объяснишь, Сергей? Это ведь невозможно?
– Возможно, – сказал я, садясь на постели. – Автоколебания. Дыхание было слабое, я слишком очувствил прибор…
– Это все?
Я пожал плечами. Какой бы идиотской ни казалась причина, другой не было.
– Я подходила к нему как обычно, до часу ночи. Потом он начал ерунду говорить, просил сейчас же следователя позвать. Анатолий Петрович велел успокоительное сделать – я сделала. Больше не входила. Смотрю на стрелку – все в порядке, зачем зря беспокоить больного? Правильно говорю, Михаил Андреевич?
Можно было, конечно, напомнить, о чем предупреждал её вечером, когда заканчивал работать с пультом. Я говорил, что это испытания, что полагаться на прибор целиком нельзя.
Хотел напомнить – и осёкся. Чуть врозь смотрели на меня медовые глаза, чуть врозь и с тревогой. С прибора взятки гладки, а если я отопрусь, всплывёт что-нибудь неприятное для Люси – спала на дежурстве, плавала в бассейне с танкистом…
– Люся, ты иди, пожалуй, – повернулся к ней Зайков. – Мы разберёмся.
– Да ради бога! – Люся пожала крепенькими своими плечами, посмотрела на меня с неестественной от тревоги улыбочкой и вышла.
Когда дверь закрылась, Зайков спросил:
– Что такое стряслось? Если честно.
– Вы уже спрашивали. Перечувствил усилитель.
– Я не об этом. Что с тобой стряслось? Что за драка ночью? Начальнику госпиталя доложили – двое из реанимации подрались с водителем, да ещё между собой. Чушь какая-то… Машина без стекла вернулась, у Вовы сотрясение мозга…
– Может, поумнеет, – буркнул я.
– Ты не был злобным, Серёжа.
– Оно и плохо. Выписывайте меня к чёртовой матери, Михал Андреич. И кончим на этом.
Он смотрел на меня так, словно уличал во лжи. Я сказал:
– Вашим злейшим друзьям отличный подарок, эта штука с индикатором дыхания.
– Именно. О чем же ты раньше думал?
– Я только схемы разрабатывал и паял. Не моя обязанность думать, что будет, если схема не так сработает,
– Ты прав. Но уж всё-то на меня не перекладывай. Не я Вове лоб разбил, не я стекло в машине высадил.
Я мог бы возразить, что и не я. Но что же сравнивать разбитый лоб со смертью Ивана Николаевича. Зайков добавил:
– В таксопарке, допустим, разбитым стеклом не удивишь, а для нас – чепэ. Тем более с дракой.
А здесь не удивишь умершим невесть от чего. Я сказал:
– Мне уже самому жить не очень хочется, Михал Андреич. Свихнусь я в вашем отделении. Знаете, отчего умер Александрóв?
– Алекса´ндров? Результатов вскрытия пока нет, но картина ясная и так — инфаркт.
– От совести умер.
– Серёжа, ты не в себе. От совести в реанимации не умирают.
– Люся же сказала – следователя звал. Он рассказать всё решился. Меня тоже совесть заедает. Занимаюсь тут не своим делом, и никому от этого лучше не стало. Наоборот, как видите. Отпустите, Михал Андреич.
Он смотрел так, словно я его крупно надул.
– Можешь собирать вещи, – сказал он наконец. – Начальник госпиталя приказал драчунов к чёртовой матери выписать. А система у нас всё равно будет. Через год.
Я только головой покачал. Уж я-то знал, что любительским наскоком эту задачу не решить.
– Ещё вчера мне было бы печально с тобой расставаться, – сказал он холодно.
– Мне и сейчас печально, – ответил я.
***
Татьяна проводила меня до ворот. На нас оглядывались – я в шинели, в ушанке, а солнце жжёт, как положено в июне.
– Странно, – сказала она. – Казалось, ты всегда будешь в отделении. Времени, казалось, впереди вагон, а вот тебя уже и нет.
– Как это нет? Мы ведь живы оба, Тань. Буду приходить в увольнения. Можно?
– Дурак, – сказала она. – Зачем спрашивать?
Навстречу нам, слегка кренясь под тяжестью сумки с ампулами, переступала крепкими ногами Люся. За другую ручку сумку нёс рыжеусый парень, с красной шеей и слегка безумным взором, – не иначе, тот самый танкист.
– Серенький, счастливо тебе! – помахала Люся. – Мы будем скучать!
Татьяна крепче ухватила меня под руку.
– Проведывай! – оглядывалась Люся. – Не забудь – гладиолус!
Танкист, бедняга, приветливо улыбался. Мы вышли из проходной и постояли перед воротами.
– Ты сказал, что мы оба живы. Как-то странно сказал, – Татьяна посмотрела мне в глаза, глубоко-глубоко. – Мне вообще было странно сначала, что ты так болезненно на это откликаешься. Думала, привыкнешь. Человек ко всему привыкает, мы ведь привыкли, кто меньше, кто больше, и я думала, что так и нужно. Я очень старалась привыкнуть, чтобы легче было работать. А ты напомнил, что привыкать нельзя. Когда привыкаешь – будто умираешь сам. И теперь мне снова страшно, зато себя чувствую живой. Как хорошо, что мы оба живы…
– И будем жить вечно, – сказал я всерьёз. – Теперь я верю в это. Теперь даже знаю, что нужно убрать из этой жизни, чтобы мы с тобой жили вечно. И я хочу сказать тебе, знаешь что?
– Не говори. – Она заботливо поправила ворот шинели. – Брякнешь, а я приму всерьёз, как дурочка, потом ищи-свищи тебя. Вот придёшь в увольнение – скажешь. Если не передумаешь.
– Не передумаю, Тань. Поцеловать можно?
– Дурак. Как ты можешь спрашивать?
И плевать ей было на вахтёршу, до пояса вылезшую из окошка проходной, чтобы в подробностях видеть наше прощание. И на больных, остолбеневших за пиками и щитами ограды, ей было наплевать, и на врачей, спешивших по ответственным делам. Ну, а уж мне-то что теперь до них всех…
Нас оглушил сигнал – это «скорая» подъехала к воротам с очередным страдальцем на борту. С лязгом поехала в сторону решётка ворот. Пожилой шофёр сказал в окошко так, словно это его Татьяна тут дожидалась:
– К вам клиента везу, Танюша. Садись, подкину до отделения!
Она посмотрела на меня.
– Езжай, конечно, – сказал я. – До встречи.