все главы
Когда они спустились, Ирина так и сидела на подножке самосвала, в руке дымилась новая сигарета. Молодой привалился плечом к пыльно-голубому кузову и покачивал головой, не соглашаясь в чем-то с ней, нервно стряхивающей пепел. Георгий Николаевич крикнул издали:
– Все в порядке, Ириша! Трос нашёлся, по деньгам договорились, сейчас нас вытащат!
Молодой посмотрел на него исподлобья, откачнулся от борта. И то, как просительно его жена вдруг взяла за локоть чужого человека, обеспокоило Георгия Николаевича. Ещё более обеспокоили её слова:
– Вы его не знаете… – что-то в этом роде, слышно плохо, но лицо умоляющее. Молодой не тронулся с места. Подойдя, Георгий Николаевич сказал ему:
– Можете подгонять грузовик.
– Трос нормальный? – спросил молодой.
– Выдержит вроде, – отозвался пожилой. – Мы барахло обратно не загружали, машина лёгкая. Сам дёрнешь?
– Давай ты, – сказал молодой. – У нас разговор.
– Нет базара, – сказал пожилой. – Управимся, учитель? Не будем мешать разговору…
– Ириша, – хрипло выговорил Георгий Николаевич. – Иди, пожалуйста, к нашей машине. Займись, пожалуйста, нашим багажом.
Все меньше нравилось ему их дешёвое остроумие. Не двадцать пять бы рублей, он и сам, возможно, подыграл бы пролетарским шуточкам. Но сумма избавляла его от панибратства, и он смотрел на молодого строго. Тем более был удивлён, когда Ирина поднялась с подножки и вклинилась между ними, вынудив мужа отступить, и сказала:
– Представь, Гоша, нам действительно есть о чем поговорить. В жизни бы не поверила, но у нас оказались общие знакомые. Помнишь Леночку Краузе, геодезистку из университета? Беленькая такая, большая, мы у Потаповых до позапрошлого года всегда её видели с мужем. Оказывается, развелась, и вот у них сейчас начальником партии, представляешь? Наши никто и не знал, куда уехала. Идёмте, Шамиль, расскажите подробно. Справитесь с машиной сами, Гоша?
– А то! – сказал пожилой. – В лучшем виде! Расскажи ей всё как следует, Шом, ничего не скрывай!
Георгий Николаевич поиграл желваками. Беспечность жены и его выставляла в легкомысленном свете, однако ж показаться ревнивцем, очумелым от подозрений, было ниже его достоинства. И он смотрел, как жена берет под локоть и уводит прочь по насыпи этого жеребца, болтая чушь про Леночку Краузе, которой он решительно вспомнить не мог. Пожилой крикнул в уходящие спины:
– Только недолго там! Время жмёт!
После чего взгромоздил на подножку толстую ногу, обросшую каракулевым ворсом, грузно уселся в кабину и поплевал на ладони.
***
Стащить «шестёрочку» с бархана оказалось непросто. Высоко взлетела она с разгона, основательно вкопал её Георгий Николаевич. Ещё и капроновый чудо-буксир оказался короток, пришлось подвязать его к стальному тросу, валявшемуся в кузове, и всё равно самосвал елозил по песку подошвы бархана. Ревел движком, пускал фонтаны песка и дыма, пожилой матерился в открытую дверь, кроя жись, пустыню, дорожников, не забывал и паршивые жестянки, годные только баб по городам катать. Георгий Николаевич недолго сдерживался, тоже начал помогать самосвалу выражениями, которым сам бы мог удивиться, если бы расслышал их в грохоте и азарте этой работы. И, конечно же, он не уловил момента, когда супруга исчезла с насыпи. Вот она стояла там, болтала с вороным жеребчиком, и вдруг никого, только знойное марево льётся через насыпь.
Наконец, самосвал проелозил песок до насыпи. Пропахав на склоне бархана траншею, «шестёрочка» тоже выволоклась на твёрдый грунт.
– А? Как мы её? Жучка за бабку, дедка за репку! – бахвалился пожилой.
Георгий Николаевич отплевался, высморкался, выскреб песок из ушей и полез под машину отцеплять буксир. Долго отпутывал его от троса, дотошно сворачивал, как было, всовывал со всеми флажками назад в пакет, короче, тянул время как мог. Скрутил в кольцо грязный колкий трос и тоже не с первой попытки забросил в кузов. Потом посмотрел на дорогу. Там все ещё не было никого.
Отлучавшийся в кювет по надобности пожилой подошёл, застёгивая ширинку.
– Расчёт, учитель.
Срам и позор!
Забыв осторожность, Георгий Николаевич достал из бардачка бумажник с дорожной казной, отделил хрусткую двадцатипятирублевку и протянул её двумя пальцами, указательным и средним. Пожилой теми же пальцами бумажку взял и деликатно отвернулся, пока бумажник водворялся в бардачок. Так себе дорожный сейф, конечно.
Срам и позор, срам и позор…
Впервые за девять семейных лет Георгия Николаевича ударила копытом ревность, и первый же удар оказался ошеломительным. Вдруг увидел вороного жеребчика глазами жены. Сильный, молодой, загорелый, рослый, с жадными губами… Срам и позор!
Словно ящики с динамитом, плавно сносил Георгий Николаевич с бархана чемоданы, сумки, нежно укладывал, мягко всовывал их в багажник. Кончив и эту работу, взял пересохшую тряпку и принялся протирать стекла, капот, крышу. Тряпка скрежетала по краске, как наждачная бумага. Пожилой покуривал в тенёчке на подножке самосвала. Докурив, поплевал на бычок, будто песок мог воспламениться.
– Посигналь, что ли, учитель. Нашли парк культуры и отдыха…
Предельно спокойно, словно срам относился к кому-то другому, Георгий Николаевич поднял стекла, последовательно запер замки на машине и сказал как мог беспечно:
– Пойду пройдусь.
– Пройдись, учитель, оно полезно. Увидишь кого – не стесняйся, напомни, что всем ехать надо.
– Я архитектор. Сколько раз ещё повторить? – обернулся из отдаления Георгий Николаевич, и кулаки его были сжаты. Пожилой добродушно усмехнулся:
– Да и я повторю – в песках какая на хрен разница. Что характерно, у меня такой вот точно химик-физик-очкарик в школе кровь пил. Давно было, помер небось, а помню. А который архитектор мне дом в Анапе строил, тот без очков. Его забывать что-то стал.
***
В ярости дошёл Георгий Николаевич до места, где стояла жена, когда в последний раз он видел её с бархана. Вот это место. Возможно, это оно.
Пески вокруг вздымались и опадали, будто их штормило. Барханы вздыбились, да и застыли, их гривы, покрытые пеной кустарников, нависли над рябыми лощинами, в которых могли б укрыться легионы. Что легионы, здесь могло укрыться население небольшой республики. Удаляясь от насыпи, грозные волны барханов мельчали, переходили в розовато-серый гофр и ближе к горизонту совсем расплывались в кипящем воздухе. К бледному пустому небу приклеены крестиками орлы. Они сейчас видят Ирину, они наблюдают всё… Георгий Николаевич содрогнулся, представив себе, что они наблюдают, и принялся искать следы.
Что ищешь, то и находишь. В скором времени он действительно наткнулся на две цепочки ямок, которые пересекали кювет и извилистой строкой уходили в ложбину между барханами. Чувствуя спиной сочувственный взгляд пожилого, Георгий Николаевич спустился с насыпи. Он шёл по следу собственной жены, не представляя себе, что делать на том конце цепочки…
След кончился под развесистой саксаулиной. В корнях лежала окаменелая бурая куча с прилипшим куском газеты. Даже мухи ею не интересовались. Георгий Николаевич с омерзением сплюнул, понимая, что это ему наказание за слежку.
И тот же след, некогда оставленный облегчившимся путником, возвращался к насыпи, где некогда стояла его машина. Поэтому следов было два. Он втянул сквозь зубы огненный воздух, сдавил руками виски и побрёл назад, постанывая от внезапной давящей боли в голове.
– Не нашёл? И слава Богу. Никогда никого не ищи, учитель. Лично я, например, в твоём положении был однажды дурак дураком. Вот я – который искал.
Пожилой скрёб обвислую грудь. Георгий Николаевич остановился возле него со сжатыми кулаками:
– Что вы хотите этим сказать?
– Нашёл, говорю, – печально сказал пожилой. – Фраеру лучше всех, он на том свете, хотя вряд ли в раю. Лидии тоже неплохо замужем. Один я в рудниках, семнадцатый год креплю оборону родины коммунизьма. Посиди тут, расскажу тебе всю правду, как родному человеку, но чур не для передачи органам…
Он похлопал рядом с собой по подножке. Он был омерзительней, чем та куча под саксаулом.
– Я бы присел, – сказал Георгий Николаевич, – но вы воняете. Не верю ни одному вашему слову.
Сплюнул клейкую слюну и побрёл к своей машине.
Несмотря на открытые окна, в раскалённой утробе невозможно ни до чего дотронуться. Сиденье жгло зад и ляжки. Солнце палило слева, поэтому левую дверь пришлось снова прикрыть. Пустынный ветер ничуть, казалось, не колебал стоящий в машине густой, почти осязаемый жар.
Георгий Николаевич сидел и смотрел в пески, откуда ветер пружинистыми шарами выкатывал к насыпи кусты перекати-поля. Шары валились в кювет, на них наскакивали новые, шевелящаяся куча росла и надвигалась на откос. Под следующим порывом какой-нибудь из кустов перескакивал через дорогу, куча распадалась и все начиналось сызнова. Эти серые жилистые шары катились здесь от сотворения мира и будут катиться всегда. Насыпь когда-нибудь смоет течением времени, новые города в пустыне размоет, в своё время растворится в природе и память о суетливом, слабом, в сущности, очень смешном двуногом, пытавшемся перекроить под себя устройство мира. Земля вернётся в первозданный вид, а эти сухие шары, словно и не было ничего, будут выкатываться из зноя и уходить к другому горизонту, в глубины песков и времени.
***
В таких материях укрывался Георгий Николаевич от унизительного отсутствия жены, когда по дороге забухали ботинки. И то, что Георгий Николаевич их уже ненавидел, тоже было унизительно. Тень надвинулась на пыльные стекла машины.
– Посигналь, учитель. У коломбины гуделка не фурычит.
Георгий Николаевич не пошевелился. В окно просунулась потная рука в сивой шерсти, нажала ободок сигнала, и металлический вопль понёсся над песками, утопая в них.
– Вот игрун, вот забавник… – рокотало брюхо, закупорившее оконный проем. – Вот молодость, вот ведь как приспичит, по такой-то жаре… – рука опять нажала ободок. – А время идёт, родные органы не дремлют, – озабоченно бормотало брюхо.
Георгий Николаевич задыхался от потного смрада. Брюхо отодвинулось, в проёме заблестела лысая голова. – Сколько там твои показывают?
Георгий Николаевич не отвечал. Пожилой снова выпрямился, побарабанил пальцами по крыше. Толстая нога отстукивала такт. Георгию Николаевичу казалось, что барабанят по его голове. Подкатила тошнота. Пожилой сказал:
– Ладно, мы с тобой люди ответственные, делом займёмся. Вылазь, учитель.
– Предупреждаю по-хорошему – оставьте меня в покое, – сказал сквозь зубы Георгий Николаевич. – Не надо меня трогать.
– Да не могу я тебя оставить в покое, понимаешь. И потрогать придётся, хоть ты, похоже, большое говно. Сколько в баке у тебя?
– Треть, – машинально ответил Георгий Николаевич и спохватился. – Но твоего мне ничего не надо.
– Треть мало. Полный накачаем.
– Мне твой бензин не нужен. У меня канистра в запасе.
– Запас всегда хорошо. А полный бак к запасу лучше. Ты кончай давай в непонятки играть. Тебе велено вылезать? Ну и шевели задницей.
– Слушай, хамло! – сказал Георгий Николаевич, глядя перед собой и чувствуя, что голова его сейчас взорвётся. – Тебе заплатили двадцать пять рублей. Спасибо можешь не говорить, но не выводи меня из себя, а лучше проваливай!
– Эх, а ещё в очках… То обзываешься, то оскорбляешь…
И в тёмном кулаке перед лицом Георгия Николаевича появилась отвёртка. Тускло поблёскивала, покачивалась, как кобра в корзине факира. Подцепила лезвием очки, приподняла и теперь поворачивалась в дужке переносицы, как бы выбирая, в левый или правый глаз слаще вонзиться.
Георгий Николаевич осторожно приподнялся на сиденье. Очки опустились на переносицу. Как в замедленной съёмке, выполз он боком из собственной автомашины. Ошеломительней всего оказалась простота серого узкого лезвия со щербинкой на углу. Не пистолет, не ружье, не нож хотя бы… Но так злобен был этот простенький кусочек металла, так рвался ужалить его, что казалось, кулак пожилого едва удерживает его напор впиться в голову, перерезать, проткнуть и пресечь нечто такое, отчего погаснет вся жизнь Георгия Николаевича, со всем его детством и будущим, бесценная и неприкосновенная жизнь…
– Вот так оно лучше. Соображаешь в некоторых случаях. Только стой теперь подальше, под ногами не путайся, – проворчал пожилой.
Усаживаясь за руль, он сунул отвёртку в нагрудный карман рубахи. В ту же секунду она сделалась снова примитивнейшим из шофёрских инструментов, малость погнутым, в царапинах и пятнах зачерствевшей маслянистой грязи.
– Веди себя культурно, учитель. А то накажу.
Он включил мотор и, дёрнув без привычки легковушку, задним ходом завилял к самосвалу. Георгий Николаевич побрёл за ним. Он приходил в себя от гипнотического действия отвёртки. Это что ж – его грабят? Как так? За рулём его прекрасного и любимого, оплаченного годами лишений, бессчётно мытого, вощёного, чищенного и ласканного автомобиля, сидит вонючий некто, возможно даже уголовник, и лысое темя блестит в стекле его имущества– нет, это решительно невозможно. Но солнце пекло по-настоящему, и лиловая тень под ногами была натуральна, и пески вокруг дымились под ветром – всё, всё было реально, кроме того, что его грабят. И тем не менее!
Омерзительный некто дёргал его машину взад и вперёд, пристраивался ближе к баку самосвала, но к легковушкам непривычен и пристроиться не мог никак. Георгий Николаевич оцепенело наблюдал происходящее. Кончилось тем, что его имущество, его практически новая, в расцвете сил «шестёрочка» вмялась задним крылом в колесо грузовика. И лишь такое положение устроило эту сволочь.
– Шмыглявая какая-то, сучий потрох, – отдувалась сволочь, вылезая. – Как на таких люди ездят… Как ты сам-то рулишь на ней, учитель? Расскажи, чем зря стоять.
Георгий Николаевич сипло сказал:
– Вы с ума сошли. За это полагается по закону.
– О! Ты у нас законы знаешь! Учти, учитель, не того учишь. – Пожилой отпер багажник, сунул ключи в нагрудный карман под охрану отвёртки и достал из-под чемоданов шланг, свёрнутый тестем в аккуратный бублик.
– Ваш бензин «Жигулям» не подходит, – сказал Георгий Николаевич, отчуждённо оценивая, во сколько встанет ремонт крыла.
– Подойдёт, куда денется, – проворчал пожилой. – Полетит твой жигуль, как ласточка.
– Зачем вам маленькая машина? У вас есть ЗИЛ.
– Ты все-таки тупой, – пожилой раскручивал шланг, всовывал его в горло бензобака. – Плохо врубаешься. Ладно, отошёл и замолк. Не мешай людя´м работу работать.
Георгий Николаевич смотрел, как сволочь возится со шлангом, и понимал одно – его не опасаются, просто не принимают в расчёт. Главный архитектор города значит для этого хама не более, чем ящерица или суслик. Согнал как ящерицу, одним движением руки. Показал отвёртку, и этого достаточно. Георгий Николаевич сделал два шага к самосвалу. Пожилой сидел теперь на корточках под баком. Он отсасывал воздух из шланга, а это дело тонкое, успеть не глотнуть, когда пойдёт бензин… Заметив приблизившегося Георгия Николаевича, заткнул большим пальцем шланг и буркнул:
– Отвлекаешь, учитель. Обижу…
И снова зачмокал шлангом, а Георгий Николаевич снова застыл. Но теперь он стоял у открытой кабины самосвала и краем глаза видел серый длинный блеск под сиденьем, у правой своей руки. И зачем-то пытался понимающе улыбнуться. Не выходило, слушалась только левая половина лица. Пожилой гулко целовал шланг. И в тот момент, когда бензин неожиданно хлынул, когда пожилой закашлялся и затряс головой, отхаркиваясь, в тот самый момент рука Георгия Николаевича сама собой молниеносно дёрнулась, вскинула высоко монтировку и с кавалерийской оттяжкой – ххак! ххак! – дважды обрушила её на лысый купол.
***
Через непомерно длительную секунду он открыл глаза. Пожилой лежал на боку, сонно глядя под самосвал, отбросив за спину толстую черную руку. Весь сразу как-то почернел. Мотающийся шланг раз за разом окатывал пенной зеленоватой струёй осевшее набок брюхо, прижатое к уху жирное плечо, лицо с открытыми глазами, высунутый кому-то язык. И не собирался останавливаться.
Георгий Николаевич остановил шланг. Вытянул из горловины, слил на песок остаточную струю, протряс, свернул в прежний бублик, обошёл свою машину, уложил на место в багажник и захлопнул крышку. Все это время он боролся с давно его мучившей, а теперь просто ужасной тошнотой.
Но без ключей не уедешь. Он обогнул машину снова и опустился на одно колено, словно принимал присягу. Стараясь не смотреть на голову, облепленную бордовым песком, осторожно ввёл два пальца, указательный и средний, в карман рубахи, мокрой теперь не от пота, а от бензина, нащупал ключи и потянул их, обжигаясь о змеиное жало отвёртки. Следом за ключами влажно выползла, плюхнулась на песок двадцатипятирублевка. Левой рукой он выгреб ямку, столкнул туда бумажку и засыпал. Тошнота бурлила в гортани, требовала выхода, однако ни секунды лишней оставаться здесь нельзя.
Георгий Николаевич завинтил крышку бензобака и ещё раз осмотрел песок между машинами. Монтировка. Ногой выворотил глубокую борозду, спихнул её туда и тоже захоронил. Теперь прочь отсюда. Прочь. Скорее и как можно дальше прочь, и животное это стремление бушевало в нем сильнее тошноты, затопив все остальные чувства.
В два привычных приёма он развернул машину и погнал её от бархана. Скрыться, исчезнуть, раствориться в сером океане, ибо позади, над лысой головой в песке, уже метались синие мухи, страстно припадали к кляксам крови, а одна промахнулась и теперь кружила здесь, в машине, перед собственным его лицом, зудела у его собственного, ненарушенного пока виска, и надо мчаться прочь, прочь, пока не слетелись со всей пустыни хлопотливые твари, не облепили, не высосали живые ещё глаза…
– Гоша!
Внизу, под насыпью, женщина… Ирина же, черт! Георгий Николаевич затормозил. Ну, конечно… Жеребчик вышагивает из-за бархана, как ни в чем ни бывало.
Ирина поднялась по откосу, поправляя волосы.
– Куда ты помчался? А мы с той стороны прогулялись немножко.
Растягивая губы в улыбку, Георгий Николаевич перегнулся и распахнул ей заднюю дверь.
– Про Леночку всё выяснили? В машину немедленно!
Жеребчик остановился поодаль. Что ни говори, а есть, есть у супруга святая минута, когда никто не смеет соваться под его десницу.
– Садись, я сказал!
Ирина ещё усаживалась, одна её нога ещё была снаружи, когда машина дёрнула с места так, что дверь захлопывалась на ходу. Она оглянулась. Но облако пыли скрыло от неё человека, которого, может, и вправду звали Шамиль.