все главы
Следующий день Ефима Трофимовича прошёл рутинным порядком.
С утра планёрка, отчёты разработчиков по темам, затем совещание, другое совещание, обход лабораторий, пятнадцать минут на бутерброды, час на правку статьи, звонки по снабженческим делам, работа с аспирантами, заседание учёного совета, а под самый звонок, как обычно, совещание у директора НИИ о выделении людей по разнарядкам горкома партии. Выслушав разъяснения руководства о государственном значении переборки картофеля на овощебазе, академики с докторами наук покушали в коридоре таблеток, слегка успокоились и разошлись по кабинетам доделывать дневные дела.
***
Отгремел по этажам звонок конца трудового дня, отгрохотали по коридорам и лестницам табуны научных сотрудников, затопила огромное здание вечерняя тишина. Рабочее время кончилось.
Один Ефим Трофимович перекладывал на столе с места на место бумаги, прислушивался к дребезгам минутной стрелки в электрических часах на стене.
Вот ровно шесть.
В ту же секунду в сейфе послышался несмелый кашель.
– Осип, это вы?
Из броневой двери высунулся козырёк, за ним вся кепка показалась, оранжевый плащ. Вот уж и Осип целиком, деликатно изображая походку, подплыл к столу,
– Не помешаю, дядь Ефим?
– Вас и жду. Садитесь.
Ефим Трофимович лишь головой качал, наблюдая, как Осип аккуратно обходит стол, как добросовестно усаживается в кожаные подушки кресла, пытаясь в них особо не утопать.
– Подождите немного, я сейчас закончу.
– Нам не к спеху!
***
За ночь Осип обследовал кабинет и окрестности, включая пол и потолок, и остался доволен. Кабинет достоин хозяина. Кое-что даже Осипа удивило. Чуланчик, например, имевшийся за особой дверью в углу кабинета. В чуланчике лучился рафинадной белизной унитаз, сияли никелированные краны над раковиной, стояла вешалка на гнутых ногах, и все эти удобства удваивались просторным зеркалом, отражавшим всякую мелочь и чепуху. Что угодно отражавшим, кроме Осипа. Такое каждому обидно, поэтому более он в том чуланчике не появлялся. Да и какая нужда? Нужды он более не знает, зато всю ночь в его распоряжении весь кабинет. А для дневного пребывания он выбрал несгораемый шкаф. Тут слышно было всё, что делается в кабинете, а для посмотреть имелась крупная скважина под ключ, который хозяин носил с собой.
– Ну, вроде бы всё на сегодня, – отодвинул бумаги Ефим Трофимович. – Что скажете насчёт чайку?
– Попейте, конечно. И мне в удовольствие посмотреть.
– Опять забылся. Надо к вам привыкать.
Ефим Трофимович поднялся и раскрыл дверцы в боковой стене, за которыми чего только не было! Чашки-чайники, бокалы, сахарница, вазочка с вареньем, бутылка коньяку, полное собрание сочинений Льва Николаевича Толстого. Даже малый телевизор имеется. Все это Осип уже видел ночью, но сейчас к удовольствию хозяина восхитился, до чего ловко тут всё приспособлено.
С помощью кипятильника, похожего на пружину, Ефим Трофимович в два счёта вскипятил чайничек, заварил его, и поплыл по кабинету прелестный запах чая.
– Один пить не могу, когда у меня гости. – Ефим Трофимович поставил перед Осипом стакан в кружевном подстаканнике. – Пускай стоит.
– Зря добро переводите, – вздохнул Осип. Но оказалось приятно окружить стакан бесплотными ладонями, почуять его домашнее тепло, наблюдать текучие струечки пара над рубиново-коричневой поверхностью и слышать запах. Так же крепко Лизавета чай заваривала по вечерам, только сельповный веничком отдаёт…
– Рассказывайте, Осип, я вас слушаю. Всё по порядку.
И Осип, уставясь в стакан, поведал, как моросящим сереньким утром в девятом часу утра вылез с чемоданом из вагона. Не упустил про шурина, как обмишулился в метро, о последующих странностях тоже рассказал с подробностями. Рассказывал, и удивлялся сам, до чего же круто обошлась с ним судьба, обернувшаяся вдруг мачехой.
– Да, история обидная, – сказал Ефим Трофимович, по её окончании. – Только неясно, кому и зачем понадобилось вас возвращать сюда, да ещё в таком экзотическом состоянии.
– Да это-то ясно! Они и удумали, драные подолы! Смотреть надо, говорят, где помираешь, а этот участок не наш!
– Осип, что за “они”?
– Да я их знать не знаю! Принять твою душу нельзя, говорят, поскольку излетела из гнездилища ереси, наукой зовомой. А я, говорю, виноват, что гнездилище? Тем более, говорю, уже излетела, куда теперь? Бу-бу-бу, ничего не знаем, если б ты в больнице, или дома преставился, или при исполнении службы, либо в сражении каком, тогда другой разговор. Милости просим. А так – иди с миром, откуда пришёл. И вижу же по поведению, дядя Ефим, чего-то крутят, глаза бегают, а на уме другое. Ладно, говорю, предположим, ворочусь в гнездилище, а дальше что? Да ничего особенного, говорят. Присмотрись у них. Душа ты техническая, горюче-смазочным матерьялом провоняла, уж ты разберёшься. Да вам оно на кой, спрашиваю? Научный интерес, говорят. Но есть проблема. Режимное предприятие. Воцерковлённым допуск номер один не выписывают. Поэтому в штате у них одни партийные да атеисты. Да я вам, что ли, праведник? Смеются, бороды. Зато, говорят, ты проник туда без допуска. А теперь и сюда допуск имеешь. Посему зарок тебе такой — наблюдай и на ус мотай. Потом всё нам расскажешь. Да когда оно настанет, ваше потом, говорю? Долго мне там болтаться? Нет, говорят, не очень – до чуда. До какого такого чуда, я в ваших делах не соображаю! А не надо соображать, говорят. Случится в их капище нечто, чего партийцы объяснить не сумеют, оно и есть чудо. Тогда милости просим снова сюда, пропустим вне очереди. Отцы, говорю, да пустите вы сразу, и дело с концом! Э, говорят, у наших дел конца не бывает, как и начала. Ступай, говорят, с Богом.
Ефим Трофимович не перебивал его и не удивлялся связности его вранья. Конечно, Осипу в его колодце хватало времени, чтобы из смутных представлений о религии, из собственных туманных домыслов о загробной жизни, выстроить мостик от механизаторского прошлого к бесплотному настоящему в стенах научно-исследовательского института. В глазах его горела вера самому себе. Что ж, понимал Ефим Трофимович, личность не терпит перерывов в своём бытии. Живой переплывает ночь в лодочке сновидений. А фантом свой провал между жизнью и существованием заполняет фантазиями, и вот уже его существование имеет цель.
– Как звали старцев? – спросил сочувственно Ефим Трофимович. – Уж не Пётр ли и Павел?
– Мне они не представлялись, – пожал плечами Осип.
Зазвонил телефон. Ефим Трофимович снял трубку, послушал, забормотал виновато:
– Срочная работа, Ниночка, ну зачем ты сразу так… Год кончается, отчёт пишу, как обычно… Хорошо, хорошо, одеваюсь.
– Супруга? – догадался Осип. – Строга. У меня Лизавета тоже вот… была. Идите домой, не надо женщину расстраивать.
Ефим Трофимович покачал головой.
– Не удалось нам толком поговорить, а жаль.
– Наговоримся ещё. Время, оно всё впереди.
– Это как у кого.
– Почему так? – насторожился Осип. – Болеете?
Ефим Трофимович развёл руками – увы.
– То-то гляжу, – огорчился Осип, – костюм на вас полощется. К докторам ходите?
– Потом расскажу, голубчик. Пойду я. Не предупредил жену, она и волнуется…
Ефим Трофимович в два приёма поднялся с кресла, долго ловил рукав пиджака. Стало видно – болезнь его состарила более, чем годы. Осип вздохнул сокрушённо. Чья-либо смерть сама по себе его никак уже не трогала, но эта грозила отнять единственного собеседника. Когда же Ефим Трофимович взял папку с бумагами, Осип спохватился:
– Дядь Ефим, это самое… телевизор нельзя ли включить? Давно не смотрел, не в курсе, что делается на белом свете.
– Сделайте одолжение, Осип, смотрите сколько угодно.
– Очень благодарен. Только включите сами, дядь Ефим.
– Опять забыл… Извините.
Ефим Трофимович включил телевизор. С порога обернулся – хотел что-то сказать – и прикрыл за собою дверь. Осип, сняв кепку, благоговейно смотрел на экран.
До глубокой ночи перед ним двигались и говорили призраки, и он себя чувствовал таким же подлинным, как эти тени на стекле. Даже не столь одиноким.