все главы
В начале следующего дня Митрофан Павлович послал станционным телеграфом депешу в Верный, старинному товарищу. С ним кончили когда-то вместе в Высшем техническом. Надёжнее не у кого просить временного приюта для дочери знакомого, степного казаха. Ответ пришёл быстро. В два пополудни аппарат отстучал: «митроша прости зпт благоверная не желает молодую в доме тчк наотрез вск».
На товарищей по службе надежды меньше, но и им Митрофан Павлович разослал похожие просьбы.
Дни походили в обычных заботах, только сейчас каждый вечер повторялось одно и то же. Темнело, и за палисадником слышалось пок-пок-пок, и Андрюха махал из окна верховой.
Папа поднимал от тетради голову, приглашал войти. Ответа никакого не было. Если папа выходил на веранду, верховую размывала подзвёздная темнота, словно и не было здесь никого. Папа возвращался в комнату и снова усаживался за тетрадь. Иногда после этого верховая появлялась снова, и неотрывно смотрела, смотрела мимо Андрюхи, на его отца.
Скоро все к этому привыкли. Труднее было привыкнуть к её лицу. Таня сказала однажды, что это лицо прекрасно. Такую безупречную красоту можно видеть разве что на китайских гравюрах. Андрюха с ней согласился, хотя не видывал тех гравюр; да и жутковато бывало ему от глаз, пылающих в ночи зелёным светом лампы.
***
Через неделю Жаксылык пригласил господина начальника станции в гости. Митрофан Павлович поблагодарил и отказался, поскольку на станции ожидалась ревизия, к ней надо готовиться. Вместо себя послал детей.
День был не слишком жаркий, поэтому вскоре после полудня Таня взяла зонтик, кликнула брата с перрона, и они отправились в гости.
Идти пришлось довольно долго. Прошли аул – пристанционную россыпь кибиток,– миновали зловонную яму с отбросами, потом долго поднимались на чистый, прокалённый солнцем холм, а на самой вершине его обомлели. Издалека, от юрт Жаксылыкова рода, катились к ним овчарки, воя от злобы. Таня охнула: «Не шевелись!».
Из юрты выскочил человек, кинулся на неосёдланного коня и помчался за псами. «Хай! Хай!» – вскрикивал человек и щелкал плёткой, как стрелял. Псы длинною дугою припустили назад.
– Пришли? – подскакала, взметая песок, верховая.– Ждём гостей, а про собак забыли, извините! Сильно напугались?
– Нет, – удивился Андрюха, потому что никакие собаки никогда его не обижали. И наоборот не бывало, поэтому Танин страх его забавлял.
– Тогда пойдёмте, дорогие гости.
Спешившись, Чолгар подхватила Андрюху под мышки и вскинула на просторную гладкую спину лошади. Он даже засмеялся, так здесь было хорошо.
– Не упадёт? – тревожилась Таня.
– Она понимает, детей осторожно носит, – сказала Чолгар. – А папа ваш что же? Не придёт?
– Документы готовит к ревизии. Просил передать, что не может.
– Наверное, устали по солнцу идти. В юрте отдохнёте.
***
Жаксылык вышел навстречу. Тёмное и скуластое, в мелких густых морщинах, лицо его улыбалось приветливо, прозрачный клинышек бородки отгибало ветром.
– Ай, молодец, большой джигит! – он снял Андрюху с коня и поздоровался с ним за руку, как с взрослым. – Пожалуйста, в дом заходите, угощать будем.
– Это юрта, – поправил его Андрюха, но Жаксылык не слышал. Он приотстал и что-то быстро говорил Чолгар по-казахски.
– Пойду! – сказала Чолгар по-русски, но дальше говорила тоже по-казахски.
– Не оглядывайся, – дёрнула Таня Андрюху за руку. – Оглядываться невежливо.
В юрте было прохладно, пахло мытой шерстью. Андрюха плюхнулся на войлочный пол и на четвереньках пополз к скатёрке, на которой горками лежал колотый искристый сахар, по тарелочкам разложены белокаменные конфеты и орехи, а вокруг блюда с мясом стояли чайнички и маленькие пиалки.
Таня села на пол рядом со скатертью, неловко избочась. За решетчатой стенкой юрты мягко протопала лошадь.
– Тань, куда она уехала?
– Помолчи. Все ты должен знать.
– Да, уехала, – вздохнул Жаксылык. – Кушайте мясо, пожалуйста.
***
Вечером семья по-прежнему собралась в зальце, но отец не писал, просто сидел за своим столом. Перо во вставочке сверкало мушиной зеленью, напрасно лёжа на тетрадке. Отец же, уперев жёсткую бороду в кулаки, глядел в окно, в пустые сумерки. Лицо у него было как у спящего, только в немигающих глазах метались светляки.
– Паап!
Отец не отвечал. Андрюха потрогал его за нос. Нос был крепкий и холодный. Отец рассмеялся, взъерошил Андрюхину головёнку:
– Ну, чего тебе?
Пок-пок-пок… Звякнули за штакетником удила, лошадь шумно отфыркалась. Отец поёжился зябко, взял вставочку, и снова маковым зерном посыпались буквы в тетрадку.
– Эх, Митроша, Митроша, – бурчал отец, – седина в голову, шайтан в ребро…
Таня, сидя в кресле, глядела в широкую, обтянутую белым кителем спину отца, чему-то улыбалась. За палисадником горели зелёным отсветом глаза верховой. Лошадь переступала, хвост её посвистывал по бокам. Луна выдиралась из далеких холмов.
Пензенские подружки сейчас на дачах, вечерами катания в лодках, студенты носят им снопами ромашки и васильки… ах, как это волшебно, когда неловкий взрослый человек, неизвестно отчего задыхаясь, роняет к твоим ногам целую гору прелести, пахнущей лугами!
А здесь… одна полынь с верблюжьей колючкой. Люди приветливы, но очень сами по себе. У каждого здесь своя тайна, и главная ныне здесь тайна – Чолгар. Папа, прежде простой и понятный, тоже стал загадкой. Даже Миша, пьянь и ругатель, стал сам не свой. Шатается по окрестным холмам, был покусан собаками в стойбище Жаксылыка, и всё-то он норовит заговорить с Чолгар, а она его гонит плёткой…
***
Таинственная задача задавалась этими людьми, и у Тани холодело сердце от романтических решений, которые ей только и представлялись. Вот папа в красной фуражке, вот миндалеглазая красавица Чолгар с флёрдоранжем на косах… Взмыленные скакуны летят по барханам, это страшный Кунай с кинжалом в зубах преследует поезд, уносящий их всех, да не в Пензу, а в самый что ни на есть Санкт-Петербург… Невероятные картины виделись ей оглушительно тихими вечерами.
Но флёрдоранж не цветёт в песках. Происходящее было проще, скучнее, печальнее.
следующая глава →
← предыдущая глава