все главы
Листопад мешался с дождём. Машины, косо притулившиеся к обочинам, зонты у парочек, спускавшихся к кино по крутизне главной улицы, скамейки вдоль неё – всё обложено лимонными, алыми и канареечными с прозеленью звёздами. На лобовом стекле автобуса то и дело распластывается лист – вспыхивает янтарная изнанка, прошитая электрическим разрядом жилок, – и немедленно дворник утаскивает его к струящейся окраине стекла.
Двигатель ныл напряженно, притормаживая машину на долгом спуске. По обе стороны мостовой за взмахами тополей проплывала история закрытого административно-территориального образования Таврай, плыл его сегодняшний день. Вот четырёхэтажное, в лепных гербах и знамёнах, заводоуправление, хозяин и кормилец городка. В почтительном от него полушаге городской исполком с флагштоками, накренившимися от здешних грубых ветров. Дальше очень независимое здание с капитолийским куполком, увешанное у входа зелёными вывесками финансового свойства. По другую сторону дороги некоторое время тянулась беломраморная, в бронзовых шишечках, доска Почёта, за нею заблестели унифицированные стекляшки – универсам, универмаг, цилиндрическая баночка магазина «Цветы», цветов в котором не водилось отроду, а торговля велась мелкотравчатым сувениром. За скучными стекляшками радовало глаз хорошенькое, с греческим розовым портиком, с крахмальными наличниками зданьице музыкальной школы, перед которым в клумбе сиреневых хризантем застыл на энергическом взмахе Чайковский Пётр Ильич, с любовью вылепленный местным скульптором по пояс. Против школы возвышался кинотеатр «Космос», напоминающий железнодорожный контейнер; плоскость его фасада оживляла накладная ракета с хвостом из электрических лампочек. Далее живой шашлычник, укрывшись под жестяным колпаком, нежно обмахивал мангал, похожий на ксилофон, и тянулся над дорогою пахучий уксусный дымок, раздираемый машинами и ветром.
Затем была пустая клетчатая площадь с фонтанами, впустую работающими под дождём. Ещё проползла трансформаторная подстанция, вся серебристая и ребристая, в разноцветных полосах токоведущих шин, – и всё. Ушёл назад дорожный щит со словом «Таврай».
Здесь главная улица поворачивала вправо и становилась просто дорогой, ведущей мимо соседнего ущелья. Сплошь оно заставлено копрами и транспортёрами, корпусами обогатительной фабрики, костистыми опорами электропередач. Миновав секретный рудник, дорога ушла вниз, в нетронутые индустрией горы.
***
Проворно выдвигаясь один за другим, крутые склоны скрыли за собой все признаки ЗАТО. Слева от дороги колотилась теперь в камнях лохматая речонка, обезумевшая от непрерывных дождей, справа по кювету тоже вились мутные потоки. И только теперь выплыл из-за поворота административный шлагбаум, полосатым концом увязший в низкой тучке. Подле шлагбаума врос колёсами в красную землю вагончик с буквами на боку – «КДП-ГАИ». Спиною к ЗАТО стоял на дороге инспектор Меньщиков, глядел вниз, в долинку, заваленную облаками. В дождевике он был похож на прошлогоднюю копёнку сена. Рядом с ним обливался каплями его мотоцикл, тоже осенних колеров – жёлтый, асфальтово-синий. Юра посигналил и принял левее, чтобы не окатить дорожное начальство, а Меньщиков словно и не слыхал, смотрел в расплывчатую даль, откуда должен был возникнуть некто, кого прозевать нельзя.
Лишь после этого шлагбаума, собственно, начинается рейс. Теперь пойдут серпантины – крути баранку без остановки туда и сюда. А километров через сорок горы оплывут, расступятся, и побежит дорога пологими холмами, взблёскивая на волнистом горизонте. Потом километров семьдесят степью – в сумерках, во вспышках встречных фар, – и уже ночью посыплется навстречу белыми искрами город, всегда неожиданно и сразу во всю ширину земли.
А пока что Юра грузно поёрзал на сиденье, оглядел все три зеркала, оснащавшие автобус. В левом мчалось навстречу дороге мелкое её отражение, в правом мельтешила обочина, в среднем покойно потряхивались над оголовниками сидений редкие макушки пассажиров.
***
Дождь ливанул вовсю. Ветер понёс его волнами по асфальту, стекла взмутнели, поплыли, пришлось включать дворники, тут же содравшие последний таврайский лист. Скользили навстречу и, приблизясь, отпрыгивали в сторону придорожные белые столбики. Иногда среди них лоснились жёлтым треугольники знаков, суливших неприятности – крутые спуски, скользкую дорогу, камнепады. На шестом километре прошмыгнул родничок – позеленевшая цементная чаша и трубка, торчащая над нею из скалы. Летом Юра часто останавливался здесь, попить на дорогу. Летом струя бормотала и булькала, как живая, не то, что сейчас – от напора торчит стеклянной палкой.
Юра ткнул кнопку приёмника – смолкали колокола «Маяка». Диктор доложил московское время и приступил к обзору мировых новостей. Сегодня хорошего за рубежом было ещё меньше обычного. Террористы хватали заложников поодиночке, самолётами и целыми посольствами. Психопаты отстреливали политических деятелей как зайцев, не гнушаясь и президентами. В Латинской Америке, передавало радио, в стране санаторного типа Гайане покончили с собой девятьсот сектантов, подданных Соединённых Штатов. Во множестве умерли старики и дети, и было это сделано их единоверцами, и было совершено во славу Иисуса. Надо же так верить, неважно во что, удивился Юра, это ж надо ничего за душой не иметь, кроме той веры.
Тем временем диктор перешёл к докладу экспертов ООН, которые высчитали, что военная мощь человечества достигла четырёх тонн условного тринитротолуола на душу населения планеты, без скидок на возраст, расу и желание остаться в стороне. Хлеба бы по четыре тонны, пришла Юре в голову невозможная мысль; но диктор долго ещё не отклонялся от гремучей темы боеприпасов.
следующая глава →
← предыдущая глава